Долгое время Питер ничего подобного больше не видел, но перед смертью дедушка ему сказал:
– Они тоже хотят жить спокойно. Они сюда прибыли давно, из очень дальних краев. И все, что им нужно, – чтобы их никто не трогал. Но я их растормошил. У них есть такое знание, как человека в землю схоронить, но чтобы он не умер, а перенесся туда, откуда они родом, или даже дальше. В такие фантастические края, что дух захватывает. Но такая жизнь всегда обменивается на другую: либо кого-то из теневиков, либо кого-то из людей. Сам их старейшина мне так сказал. Он говорил, что, если я помогу им и всех отважу от леса, он проведет меня туда, куда мне нужно, но только ненадолго. Но я его обхитрю. Я пробуду там так долго, как мне надобно, и ни эоном меньше. И пусть они сами придумывают, как это устроить. Пусть сами решают, за чей счет я там пробуду…
Похоже, большой проблемой стало то, что дедушка однажды ушел и не вернулся. Он так и не сдержал данного обеим сторонам обещания. Да, странные существа в лесу хотели «жить спокойно», но теперь не могли: приходилось им терпеливо ждать возвращения деда. А он ушел куда-то далеко – похоже, в те самые «дальние края». Он странствовал и, судя по всему, возвращаться не собирался – так долго, как только получится. Все это время его теневые приятели стерегли дедушкино место захоронения на холме – и ждали. Очень долго, до такой степени долго, что это потихоньку начало выводить их из себя.
Питер запомнил, как мама сказала, что теневики и к нему когда-нибудь явятся. Очень смутно он понимал, что рано или поздно они за ним придут. Может, поэтому отчим ему и запрещал ходить в лес. Может, поэтому в лесу ему порой становилось безотчетно страшно. Видимо, когда кто-то заключал некий «договор» с теневиками и плевал на условия, они приходили и забирали кого-то из родственников – когда им надоедало ждать. Сначала они, конечно, только намекали, каким-то образом вмешиваясь в уклад жизни и делая землю неплодородной, скот – вялым и бесплодным, лесное зверье – агрессивным. Только это про них Питер и понимал. Еще он понимал, что мама знала: дедушка не вернется. А кому захочется? Если ради тех краев, куда он направился, он готов был заложить свою жизнь и улечься под пахнущий прелью и дождем холм, заросший травой, под каменный круг – значит там ждало его что-то по-настоящему увлекательное и ценное. Что-то, чего здесь, как ни старайся, не обрести. И Питер совсем не винил дедушку в том, что тот не торопится назад. Он понимал: как только дедушка вернется, ему придется лежать под холмом взаправду, в кромешных потемках, разлагаясь и нигде больше не странствуя.
– Но если бы мне выпала возможность гулять в интересных местах целую вечность, – рассуждал мальчик вслух, – там, где всегда что-то происходит и где меня кто-то будет любить… я бы, конечно… да, я бы никуда не торопился, ведь гулять по траве – это гораздо приятнее, чем лежать под ней и чувствовать, как земля забивается тебе в нос…
Дремота одолевала Питера. Несколько секунд парнишка еще боролся с ней, но постепенно его мысли перестали крутиться вокруг населенного тенями прошлого. Закрыв глаза, он расплылся в умиротворенной улыбке. Его разум, очищенный от всех образов, снова превращался в чистый лист, незапятнанный и потому самодостаточный. Питер спал спокойно, отрезанный от мира, совершенно не подозревая, что в комнате больше не один.
Существо, появившееся за окном, какое-то мгновение стояло, неуверенно балансируя на стальной планке подоконника. Роса и еще какая-то странная жижа стекала по нему. Оно посмотрело недолго, издало странный каркающий звук и проворно спрыгнуло наземь.
Из темноты возникла еще одна фигура, похожая. За ней – еще и еще. Они бесшумно шмыгали по двору дома, собираясь на крыльце, за сараем, у опрокинутой садовой тачки, и замирали – будто ждали еще кого-то. И вот этот «кто-то» явился. Этот новый «кто-то» был куда крупнее, чем все остальные; с его непропорционального треугольного черепа ниспадали колтуны черных волос или шерсти. Он был старше и зловреднее их всех, темнее и древнее. Подождав, когда все остальные подтянутся поближе, образовав круг, он наклонил голову к ним. Во тьме блеснули белые зубы и две пары маленьких, похожих на далекие холодные звездочки, глаз. Он глухо зашипел: звук был такой, словно прокололи автомобильную шину…
А потом, с неожиданными быстротой и проворством, теневики устремились к дому – все разом.
Робкий рассвет скользил, будто раненая тварь, по тропинкам, разбрасывая алые сполохи по высоким деревьям и насылая пляшущие тени на глубокие темные воды реки. В Итонском пруду лилейный лист превратился в гигантскую обагренную руку, и пятнистая саламандра кинулась в воду, разбрасывая воздушные пузыри и оставляя за собой вихрь чудесного сияния. Рука лилейного листа взметнулась над водой, и он засверкал на всех освещенных тропинках чащи. Он отразился в зорких, пытливых глазках ее обитателей, на влажных носах, в отпечатках маленьких ножек, снующих повсюду.
Но алым был не только рассвет.
