Однако Паунд не спешил помогать своему капитану: он побледнел и забормотал что-то невнятное, увидев то, что красовалось теперь на месте укуса. Зрелище явно оказалось очень мерзким, когда Мартин снял рубашку и тряпку, не смогшую остановить сочащуюся кровь. Капитану совсем не понравилась реакция его товарища, его смятение и бледность настораживали, поэтому он сказал, что справится с раной сам.
В ту ночь, самую первую в череде его кошмарных ночей, Мартин мало спал, правда, отчасти потому, что все время мысленно возвращался к сделке, заключенной с датчанами. Они явно нуждались в рабах: кто-то должен был потеть на тростниковых полях на склонах Сент-Янских холмов. Мартин здорово заработал бы, сбыв им сегодня весь свой товар. Он бы с радостью и сделал это, избавившись от всех негров, – будь они прокляты! – но суровые обязательства по поставке в Норфолк связывали его по рукам и ногам. А в Бостоне Мартин планировал сразу же по прибытии жениться, прямо на следующий день. Капитану безумно хотелось поскорее вернуться домой. Сейчас «Сол Тавернер» шел на всех парусах, с силой, на какую судно только было способно, кренясь под неизменным пассатным ветром этой широты.
От размышлений Мартина все время отвлекала ноющая рана. Из-за нее он постоянно ворочался и никак не мог занять удобное положение. Так, помучавшись до рассвета, капитан только под утро смог хотя бы подремать.
Вся левая сторона шеи и плеча горела от боли, когда Мартин проснулся и попытался подняться с койки. Наклонить голову или хотя бы повернуть ее оказалось просто невозможно. Превозмогая боль, Мартин смог кое-как одеться. Ему хотелось взглянуть на место укуса, но в каюте не было зеркала: капитан обычно в рейсе не брился. Он полил рану одеколоном, от чего стало еще больнее, и звучно выбранился. Выбравшись из каюты, он встретил стюарда, несущего завтрак. Мартин заметил, что тот смотрит на него как-то косо, с любопытством. В этом ничего удивительного не было: капитан с острой болью в шее двигался боком, словно краб. На палубе Мартин приказал поднять стаксели и, убедившись, что они держат ветер как надо, вернулся в каюту.
К полудню судно шло все так же резво, и путь в сторону Бостона, к столь желанной Лидии Фамхэм, заметно сократился. Но Мартин оставался в таком поганом настроении, что экипаж целый день старался держаться от него как можно дальше. Ночные вахты делили между собой штурманы, и капитан, окончив свой молчаливый ужин многочисленными грубыми ремарками в адрес стюарда, более нерасторопного, чем обычно, направился в каюту. Там он снял рубашку и майку и принялся обильно смазывать болевшее место кокосовым маслом. Боль распространилась уже и на руку, вплоть до локтя, а с другой стороны проникала внутрь шеи, отчего в ней даже пульсировали мышцы.
От действия масла Мартину стало немного легче. Мартин вспомнил бормотание женщины: это ведь был не эбо, а французский жаргон, служивший для немногочисленных разговоров работорговцев со своим скотом. Правда, говорила женщина на каком-то весьма диковинном племенном диалекте. Значения слов он тогда не разобрал – и, наверное, зря, поскольку в них явно был скрыт какой-то зловещий смысл. Он помнил только то, как звучала фраза, – какой-то ее ритмический рисунок или даже музыкальный лад. В прескверном расположении духа Мартин завалился на койку и почти сразу уснул.
Во сне он вновь услышал голос той черной рабыни, ее слова без конца звенели в ушах. Теперь он понимал их значение, но только пока спал. По крайней мере, когда он пробудился в четыре часа ночи, вспомнить смысл этих слов он уже не смог. Свет луны покачивался в иллюминаторе, холодный пот пропитал подушку и все тело Мартина – даже спутанную косматую бороду.
Так, ощущая жар с головы до ног, он встал, зажег свечу в лампе и снова выругался, на этот раз сам на себя, досадуя, что за целый день так и не раздобыл зеркала. Он же сам видел, как молодой Самнер, третий помощник, ходил свежевыбритым. И еще пара моряков… Значит, зеркал на борту полно. Завтра во что бы то ни стало надо раздобыть одно! Но что сказала ему женщина? Вспомнить было уже невозможно. Да и зачем? Болтовня негров – сплошная чушь! Ох уж эта черномазая, стоило сразу же, на месте, содрать с нее шкуру живьем! Это же надо: посмела тяпнуть его!
Но как бы то ни было, рану нужно было залечить до того, как он вернется в Бостон к Лидии. С трудом Мартин забрался в постель, испытывая сильное напряжение и боль в левом боку. Он задул свечу, отчего лампа сильно закоптила. Надо было сперва послюнить пальцы – и затушить так, старым дедовским способом.
Ночью его снова преследовали слова, вернее слоги, нашептываемые голосом черной женщины. Но теперь Мартин каким-то образом начал осознавать, что сейчас он спит и что смысл фразы, открывшийся ему во сне, не сможет «забрать с собой» в реальность, когда проснется. Всю ночь он ворочался, холодный пот жирными сальными струйками стекал по густой бороде.
