Проснувшись, Мартин едва мог соображать. Когда он понял, что не может подняться, его охватил ужас. Все тело сковывала боль: казалось, во сне его избили, после чего содрали кожу. К счастью, рядом оказалась одна из тех самых бутылок бренди с мартиниканской шхуны из Сент-Томаса. Он дотянулся до нее, зубами вытащил пробку и сделал большой глоток. Тепло разлилось по его нутру. Да, это как раз то, что ему было нужно. Мартин снова поднял бутылку, уже заметно опустевшую, и поставил на место. Теперь предстояло сделать огромное усилие, чтобы выбраться из койки. С первого раза капитан с этим не справился – слегка приподнялся и завалился обратно. Голова гудела, как улей разъяренных пчел.
Так он и лежал в оцепенении, не до конца сознавая происходящее, чувствуя, словно в теле бурлит какая-то мерзость. Что-то гадкое проникло в него и теперь созревало прямо там, внутри, и росло: даже вены его набухли и мышцы заметно раздулись там, где пульсировала боль.
Однако отсутствие капитана не могло остаться незамеченным. Прошел час, и после нескольких робких стуков дверь каюты приоткрыл стюард. Увиденное ему явно по душе не пришлось, и он поспешил за старпомом, бледнея на ходу.
Старший помощник Паунд, третий помощник Самнер и стюард втроем подошли к капитанской каюте. Каким бы морским волком ни считал себя Паунд, тут он явно мешкал. Никто на борту «Сола Тавернера» не позволил бы себе завалиться в каюту к капитану без разрешения. Паунд приоткрыл дверь, так же осторожно, как это делал стюард, зашел внутрь и закрыл дверь за собой.
Капитан лежал на правом боку, накрытый одеялом по пояс. Он спал в майке, и левая сторона шеи оставалась открытой. Паунд долго разглядывал его рану. От этого зрелища его бросило в дрожь. Он так же бесшумно удалился и в задумчивости поднялся на палубу; там Паунд смог разыскать молодого Самнера, и они о чем-то долго переговаривались, стоя у фальшборта. В конце концов Самнер, убедившись, что никто не видит, вытащил из кармана куртки некий предмет вдвое больше ладони и швырнул его за борт. Предмет этот успел яркой вспышкой отразить утреннее солнце, прежде чем морские воды навсегда поглотили его. Это оказалось зеркальце для бритья.
В четыре часа утра старпом снова спустился в капитанскую каюту. На этот раз его осторожный стук не остался без ответа: Мартин слабым голосом пригласил его войти. Капитан теперь лежал на спине и смотрел на старпома осоловелыми глазами.
– Как ваше самочувствие, сэр?
– Получше, получше, – пробормотал Мартин, – но эта чертова рана!.. – Он указал на левую сторону шеи. – Сегодня утром я смог немного поспать. Сейчас, думаю, худшее уже позади.
В разговоре возникла пауза: сказать вроде как больше было нечего. Паунд начал рассказывать что-то о состоянии корабля: верный способ заинтересовать капитана. Мартин отдал несколько указаний, и старпом удалился.
Капитан не соврал, сказав, что чувствует себя лучше. Хоть рана и болела, но уже не так сильно. Мартин поднялся с койки, оделся и, открыв дверь, крикнул, чтобы ему принесли кофе. Однако же, когда минут десять спустя капитан вышел на открытую палубу, его нельзя было принять за выздоровевшего человека. Он как-то иссох, ссутулился, кожа приобрела серый оттенок и местами стала облупливаться, как краска на борту корабля. Все сразу замолкали и даже замирали от ужаса, когда Мартин оказывался рядом. Капитан совершил обход по судну, стараясь не упустить ни одной детали, но сосредоточиться ни на чем не мог. Боль хоть ослабла, но не отступила полностью, в висках пульсировала кровь. Но стоило ему хоть на мгновение отвлечься от неприятных ощущений, как тут же в голове возникали те самые таинственные звуки: «
– Да что же это за напасть такая! – бормотал Мартин, спускаясь в свою каюту после утреннего обхода, за час до полудня. Больше он решил никуда не выходить – так и остался сидеть у себя, прислушиваясь к странному шепоту в левом ухе, прямо над раной в шее.
– Не припомню я, чтобы наш капитан целый день вел себя так тихо, – заметил стюард, накрывая на стол к обеду. Объяснение такому поведению вряд ли понравилось бы хоть кому-то из команды, хотя стюард и рассуждал здраво. Интуиция подсказывала ему, что у капитана шалят нервы: уж как сумела одна рана так подействовать на бывалого моряка! Но разобраться подробнее в том, что с капитаном не так, стюарду не удалось. А если бы ему кто-то рассказал правду – он бы не поверил или, по крайней мере, изрядно удивился бы настоящей причине непривычных молчания и кротости. Капитан Люк Мартин впервые за свою блестящую и жестокую карьеру был по-настоящему
