Не было времени на раздумья – мне нужно было действовать по инстинкту. Я резко размахнулся тростью и с силой ударил зверя прямо по голове. Он стоял ниже меня, и я мог видеть, как лунный свет отражается на клыках в его пасти. Он напоминал больше среднего размера собаку, почти волка, мистер Ли, кипенно-белого цвета. Я был в отчаянии и с такой силой врезал по нему, что пошатнулся. Я не упал, но потребовалось несколько мгновений, чтобы восстановить равновесие. Как только я уверенно встал на ноги, я быстро огляделся вокруг, ища «собаку». Но она, как и старушенция до этого, исчезла. Я, не решаясь поверить глазам, тщательно осмотрел все уголки, освещенные полумесяцем. Поискал даже там, где, казалось бы, нет никакой возможности скрыться человеку или зверю. Подножие лестницы, крыльцо – все места были тщательно проверены. Но нигде не было никаких улик и следов, что могли бы указать на местонахождение исчезнувших; зато до моего слуха, обостренного переживаниями ночи, донесся с плантаций за домом Иверсена топот босых ног. Кто-то… или
Тут да Сильва умолк. Осторожно потянувшись в кресле, он снова раскурил трубку. В это время мистер Грэнвилл Ли тоже сидел притихший, лишь тяжко выдыхая иногда. На его руке громко тикали наручные часы.
– Видите ли, господин Ли, – вернулся да Сильва к рассказу спустя какое-то время, – вест-индийские острова – местность совершенно уникальная, нигде во всем мире больше такой не сыскать. Я-то не путешественник, разве что в юности навестил Копенгаген, но все равно мне так кажется. Другие места тоже странные, а это – странно по-особому. Что ж, вот я и рассказал вам случай из жизни – и, хотите верьте, хотите нет, нигде не приврал… Ну, вы, я смотрю, домой уже собираетесь? Поешьте хотя бы фруктов перед уходом – тут, на острове, поговорка такая есть: «Ежели брюхо наполовину сыто, только половину пути и одолеешь, коли собрался куда». Может, слыхали…
Когда мистер Уильям Палгрейв, генеральный консул Великобритании в Сент-Томасе, Датская Вест-Индия, вышел из своей прекрасной резиденции на Денмарк-Хилл, он выглядел, как недоброжелательно заметил один местный остряк, «как целая процессия»! Нельзя было отрицать, что красавец мистер Палгрейв, дипломат, знаменитый автор статей о путешествиях в ведущих британских журналах, всегда производил чрезвычайно внушительное впечатление. Впрочем, он это и сам прекрасно осознавал.
Однажды жарким майским днем, в благодатный 1873 год, он величественно спустился по ступеням своего дома к открытому экипажу, ожидавшему внизу на дороге. На козлах Клод, его кучер-негр, согнувшись под палящим солнцем, вяло беседовал с неким Ла Тушем Пенном, уличным бездельником, чья смуглая кожа просвечивала сквозь многочисленные прорехи в выцветшей, много раз стиранной синей рабочей рубашке. Увидев спускающегося генерального консула, Клод резко выпрямился, в то время как Ла Туш Пенн, ссутулившись, отошел в сторону, наблюдая за мистером Палгрейвом выпученными глазами.
Когда этот бездельник беззаботно спускался с холма – твердые подошвы ног, никогда не знававшие тесной обуви, издавали на крутой дороге звуки, похожие на скрип наждачной бумаги, – он тихонько насвистывал какую-то почти беззвучную мелодию. Клод натянул поводья, и маленькие, сытые, сонные лошадки, запряженные в карету, подняли усталые головы: их сморило в дремотном воздухе. Мистер Палгрейв любил проводить встречи в порядке и всеоружии; он, согласно еще одному остроумцу из Сент-Томаса, мало отличался от покойного генерала Брэддока, чья слава прогремела в истории Америки; короче говоря, бюрократический служака, чьи дальние странствия, вскоре принесшие ему еще бо́льшую известность, чем выдающемуся автору «Одиссеи», не смогли заметно изменить присущую ему флегматичную прямолинейность.
Он спустился по ступенькам – изысканный джентльмен в тщательно подобранном наряде по последней лондонской моде – и, бросив взгляд вслед удаляющемуся бродяге, уже далеко ушедшему по взбирающейся на холм дороге, уловил насвистываемый Ла Тушем мотивчик. Узнав его, мистер Палгрейв сильно нахмурился, поджав губы, что плоховато сочеталось с его обликом дородного, упитанного вельможи. Этот опытный дипломат был дико привередлив и легко раздражался. Не говоря уже о том, что ему не нравился Сент-Томас.
