Ранней весной, в ту пору, когда домашние слуги загадочно заболевают и их приходится на несколько дней освобождать от своих обязанностей, а барабаны вуду – в соответствии с местными традициями носящие несуразные имена «Рата», «Папа», «Мама» и «Детка-Була» – можно услышать по ночам, когда с лесистых холмов в глубине острова несется рокот и меняющиеся направления пассатов создают почти что осязаемую завесу духоты, нависающую над жарким и сухим городом, расположенным на трех склонах холмов; в те дни, когда у осликов на пыльных дорогах высовывались языки из пересохших ртов, а сороконожки забирались в дома; когда уличные собаки крались по раскаленным тротуарам, высоко задирая лапы и ища убежища в узких простенках между домами, лишь бы только спастись от палящего солнца позднего мая… тогда, когда черный люд стекался в город после трех-четырехдневного пребывания в горах за исполнением весенних туземных песнопений – тогда-то достопочтенный консул Уильям Палгрейв и начал ощущать смутное, будто даже
Когда британец лежал на своей красивой резной кровати из красного дерева во время послеполуденной сиесты; когда сидел в прохладном затененном кабинете перед большим письменным столом, где высились аккуратные стопки писем и бумаг; когда он переодевался к обеду после вечерней ванны, принятой в жестяной лохани, таскаемой им по всему свету, где только требовались его дипломатические полномочия, на протяжении без малого двух десятков лет – в такие моменты недовольство им напоминало о себе шепотом, что несся на тусклых крыльях знойного воздуха. И тогда дородному консулу становилось трудно дышать – в смысле, еще труднее, чем обычно.
Шепот этот был слабый, смутный, почти неуловимый, но довольно-таки навязчивый и доходчивый. В нем прослеживалась
Негры Сент-Томаса, как понял мистер Палгрейв, «сложили о нем песню». Это была характерная припевка в ритме квикстепа[76], что-то вроде народной баллады. Слова под эти мотивы обычно шли нехитрые, разухабистые – скажем, городской житель Сент-Томаса высмеивает соседа с необжитых окраин, промышляющего одной рыбалкой, наговаривая: «Мой дружок-то нелюдим, с городом не знается, в крупной банке от сардин знай себе купается».
За те недели, что мистер Палгрейв был вынужден слушать народное творчество, он научился узнавать мелодию и даже некоторые слова, из-за почти непрерывного повторения навязанные его памяти – хотя и с почти сверхъестественной деликатностью. Мелодия была подобрана под ритм самого маленького барабана вуду, «Детки-Булы», и записать ее можно было примерно так:
Смысл песенки – в той мере, в какой он ее понимал, – легко сводился к двум первым строчкам и рефрену, звучащему так:
В этом перелицованном под островной колорит стишке Матушки Гусыни была скрыта целая бездна символов. Например, полурылом называлась одна обитающая у берегов Сент-Томаса рыбешка с жестким, как подошва, мясом – традиционное блюдо общины жителей острова, первоначально эмигрировавших с Сен-Бартелеми[77]; людей, оказавшихся настолько верными собственной крови, что со временем их стало не отличить друг от друга. Более того, печальным итогом длительного кровосмешения сделалось то, что прозвище «полурыл» от рыбы, главного объекта промысла закрытой общины, перешло и к самим рыбакам. Уважали этих вырожденцев гораздо меньше, чем даже, в общем-то, иной раз вполне достойных доброго обхождения барбадосских «краснопятых[78]»; словом, зовя генерального консула «полурылом», его как бы причисляли к самому беспросветному отребью, какое только мог выделить среди разномастных белых черный островной житель.
