Во-первых, он страшно не любил «бабьи», как он их называл, названия здешних мест, а столица в те дни называлась Шарлотта-Амалия, в честь одной из королев Дании. Это был город-кокетка; будь он взаправду женщиной, это была бы стройная знойная брюнетка с черными очами, ярко-алыми губами и румяными щеками; возможно, латиноамериканка, но уж точно – обладательница пылкого нрава, предпочитавшая мантильи, модные штиблеты и блестящие туфельки на очень высоких каблуках.
Не раз мистер Палгрейв в своей крайне прямолинейной манере сравнивал недостатки Шарлотты и ее дерзкую красоту со степенной солидностью его последнего места работы, Трапезунда в Армении, откуда он приехал сюда, на Карибы. Поначалу эти его высказывания были восприняты легкомысленно. Шарлотта-Амалия была терпимой девушкой. Возможно, это была всего лишь странная разновидность британского юмора! Общество отнеслось бы к этому спокойно; вероятно, вообще забыло бы об этом. Но затем генеральный консул пару раз дал понять, что он имел в виду именно то, что сказал, – в буквальном смысле всех слов. Шарлотта, хотя и сохраняла терпимость, была таким обхождением раздражена.
В конце концов, он неосознанно – и Шарлотта признавала это – оскорбил столицу острова. Он сказал определенные вещи, прибег к определенным терминам, бывшим, скажем так, негожими, когда речь идет о степенной земле. Общество сошлось на том, что «туземная дыра» – ужасно неудачное дипломатическое высказывание. Общество продолжало, само собой, приглашать консула на свои обеды, рауты, послеобеденные чаепития и вечеринки со спиртным, поскольку он был выходцем с Кавказа и занимал высокое положение. Монарший дом не обращал внимания на его неумелость, на его сравнения на грани фола. Британские семейства из тех, что в изобилии, на постоянной основе, проживали в Сент-Томасе – те же Чатфилды, Тальботы, Робертсоны, Мак-Десмонды, – выступали, разумеется, фундаментом социальных связей англичанина. Кто-то, конечно, пытался намекнуть ему, почуяв, что ветер дует не в сторону земляка, что надобно их собственному дипломатическому представителю поосторожнее изъявлять критику. Но все эти благонравные британские усилия отскочили от бескомпромиссной широкой спины мистера Палгрейва, как горох – от стены.
Собственно, вопреки всем предостережениям, мистер Палгрейв стал позволять себе куда больше, чем следует. Ведущий английский журнал, в чьем штате он числился ценным сотрудником, опубликовал его статью о Шарлотте-Амалии. Здесь известный автор очерков о путешествиях холодно и пренебрежительно отозвался об обществе, неотъемлемой частью коего в то время являлся. Он также повел себя настолько неосмотрительно, что сравнил Шарлотту-Амалию с Трапезундом в пользу столицы Армении! Трапезунд, если у Палгрейва и были какие-то чувства, в то время должен был казаться ему уж очень привлекательным… Журнал покупали в основном жители британской Вест-Индии, но находились и другие заинтересованные лица. Новость о статье распространилась как лесной пожар. В газетных киосках быстро заканчивались допечатки тиражей, поэтому вскорости были заказаны новые: сохранившиеся экземпляры журнала обрели прискорбно затрепанный вид из-за очень частого приобщения читателей к конфузу. На этом мистер Палгрейв взаправду очень славно «попал». Генерального консула, к тому же еще из Великобритании, вряд ли с легкой душой можно проигнорировать в сравнительно небольшом сообществе! Тем не менее Шарлотта-Амалия в тот непростой для нее день равнодушно подобрала все свои надушенные юбки. Конечно, в этом жесте не было ничего откровенного. Шарлотта была слишком утонченной особой, слишком вежливой и прекрасно, на континентальный манер, воспитанной, чтобы допускать что-либо грубое, то есть что-либо напоминающее методы генерального консула! Но перемена в ней сделалась очевидной – эта тонкая, неуловимая перемена, по прошествии нескольких недель оказавшая сильное влияние на сознание Уильяма Палгрейва, проникнув сквозь его толстую ментальную броню крайне странным образом.
Слава грубияна-британца вышла далеко за пределы острова Сент-Томас – каким-то образом умудрившись докатиться аж до Черного Куаши, встряхнув по пути самые разные социальные слои: мелких чиновников, иностранных специалистов, владельцев магазинов, ремесленников. Аж до Куаши – босяка в изодранной рубахе; беззаботного Куаши, уже давно и крепко увязшего в самом низу социальной схемы Шарлотты-Амалии!
