Стоит ли говорить, что мистер Палгрейв не выдержал положенных двадцати минут, выделенных под сей визит вежливости? Спускаясь по широкой лестнице, он снова услышал постукивание, но теперь слова, сопровождавшие его, были приглушены. Он поймал себя на том, что
Абсурд! Вот еще! Пофантазируйте еще, бастарды безродные. Предложить такое – ему!
Консул сошел по ступенькам на дорогу – воплощение самодовольного достоинства. Мимо прошла крошечная босоногая чернокожая девочка. На ее курчавой головке, покрытой платком, покачивалась вместо головного убора пустая жестянка из-под керосина. Девочка, вертя в пальцах увядший цветок бугенвиллеи, тихо напевала – просто негромкое, немелодичное бормотание, едва слышное за раздухарившимся в середине дня ветром. Но мистер Палгрейв, чье восприятие в этот день обострилось до крайности, уловил и мотив, и текст.
Указания относительно следующего места назначения были отданы черному Клоду весьма свирепым голосом.
Ровно в пять мистер Палгрейв поднялся по ступеням Дома правительства. По обе стороны от входа ему отдали честь двое датских жандармов в строгих мундирах времен Фридриха Великого. Он записал свое имя и звание в книге посетителей, отдал шляпу и трость другому жандарму, отдавшему честь, и поднялся по внутренней лестнице в большую гостиную наверху.
Здесь все общество Сент-Томаса ежемесячно собиралось на губернаторский прием, и из-за тех, кто пришел вовремя, гостиная была наполовину забита. Губернаторский оркестр, расположившийся в восточном конце железной галереи, протянутой вдоль фасада, заиграл мелодию. Офицеры, чиновники, духовенство, городская знать, другие консулы-резиденты и леди из всех стран-конфидентов торжественно проходили перед губернатором, одевшимся сегодня в чопорный черный сюртук, брюки с идеальными стрелками и безупречно-белые лайковые перчатки.
Мистер Палгрейв, все еще раздраженный дневными впечатлениями, поприветствовал представителя Его Датского Величества с чопорностью, ничуть не уступавшей чопорности самого губернатора, и прошел внутрь. Дамы, сидевшие по обе стороны огромного стола красного дерева в столовой, пили кофе и чай. По краям столешницы возвышались большие серебряные подносы с тостами из белого и черного хлеба: с сыром, вареньем, мясным фаршем, печеночной пастой. В буфете негры-слуги в ливреях резво разливали ром «Санта-Крус», произведенный в колонии, французский бренди, привезенный с Мартиники, датское пиво в маленьких бутылочках, подаваемое в бокалах с мелкими кусочками льда.
От одной из групп, насчитывавшей где-то восемь человек, отделилась дородная фигура – то был достопочтенный капитан Мак-Миллан – и направилась в сторону мистера Палгрейва. Капитан, управляющий поместьем Грейт-Фаунтин, приехавший сюда на целый день по каким-то делам в имении своих родственников-сахарозаготовителей, семьи Коминс, был совсем недавно произведен в кавалерийские корнеты – с подачи ветерана Ватерлоо, одного из офицеров Веллингтона[79]. Пожилой джентльмен пригласил мистера Палгрейва на бутылку карлсбургского пива, и двое британцев, угостившись этим освежающим напитком, расположились поболтать. Сидя в креслах, эти двое производили заметное впечатление: оба – крупные румяные мужчины, пожилой капитан был одет, как подобает торжественному случаю, в алый военный мундир старинного кроя. За большими открытыми французскими окнами в перерывах между выступлениями на галерее было слышно, как играет оркестр. За исключением дирижера, датчанина Эразма Петерсена, все музыканты были неграми. Вот альтист перелистнул ноты на пюпитре; флейтист взял протяжную ноту, проверяя, хорошо ли настроен инструмент; гобоист деликатно, почти случайно, пробежал черными пальцами по серебряным кнопкам; знакомый квикстеп-мотивчик зазвенел в воздухе: «
Мистер Палгрейв заерзал в кресле. Затем он вспомнил, что может сделать вид, будто не заметил этой намеренной подначки. Лицо его в очередной раз залила краска, но он смог усидеть спокойно. Но собраться с мыслями ему было трудно, и, пригласив капитана на ужин тем же вечером, он извинился и откланялся, сославшись на неотложные дела.
Клод, в кои-то веки проявивший внимание, заметил его появление внизу, выпрыгнул из коляски и поднялся по ступенькам, где два жандарма, похожие на деревянных солдатиков, приветствовали его хозяина.
– Домой! – желчно бросил консул, усаживаясь в экипаж.
В тот вечер за ужином мистер Палгрейв поделился горем со своим соотечественником-британцем, человеком честным, с хорошей репутацией в обществе. Лицо консула стало уж совсем багровым – от досады и выпитой за ужином бутылки хорошего бургундского.
Капитан легкомысленно отнесся к раздражению товарища.
