– Дружище, дружище! – увещевал он. – Это вы еще не привыкли к местному колориту. Есть у здешних народный стихоплет – Черный Куаши. Совершенно малахольный малый, но на язык остер, что ни сочинит – то пойдет в народ. Так вот он и обо мне песню сложил! Все, кто трудятся на моих полях, уже много лет поют ее. Звучит как-то так:
– Вас хотя бы не просят так явно убраться восвояси! Не бросают оскорбления в лицо! – парировал горько мистер Палгрейв. Предложение вернуться в Трапезунд явно задело его за живое.
В тот вечер, когда он ложился спать, у него на уме был сплошь Трапезунд, и нет ничего странного в том, что во сне он вернулся туда, где провел два плодотворных года, прежде чем его перебросили в Шарлотту-Амалию. Каким-то образом в том сне все его отождествили с мудрецом Фирдуси, великим героем армянской легенды, – тем самым Фирдуси, что бросил вызов персидскому шаху и отказался покориться приказу императора.
Впрочем, отождествление было бы неполным, если бы мистер Палгрейв во сне не угодил в тюрьму, в кандалы. Его, как и легендарного Фирдуси, снова и снова вызывали пред очи суда – и всегда отказывали в освобождении, всегда отправляли назад в камеру, где становилось все более неуютно… В пустой темнице Палгрейв-Фирдуси просидел несколько дней кряду на земляном полу, отказываясь уступать. Однажды серым утром вошел надзиратель, ведя за собой слепого, пускающего слюни негра. Новый пленник уселся на полу напротив него. Долгое время Палгрейв-Фирдуси терпел это неприятное общество. Негр был не только слеп, но и нем: кто-то отрезал бедняге язык. Он просиживал напротив соседа по камере день за днем и ночь за ночью, скрестив ноги, на твердом полу.
Наконец Палгрейв-Фирдуси не выдержал. Он воззвал к тюремщику, требуя аудиенции. Его отвели в тронный зал, и решимость его мигом улетучилась; его охватило единственное непреодолимое желание – согласиться: да-да, он подпишет любой наговор на себя, только избавьте его от общества кошмарного юродивого сокамерника, восседавшего с разинутой пустой пастью и издающего нечленораздельные звуки. В отчаяннейшей мольбе невольник чести даже рухнул ничком перед троном и стал лобзать его основание…
Мистер Палгрейв проснулся, дрожа, в своей огромной кровати из красного дерева. Карибская луна светила сквозь незадернутые шторы в просторную спальню, расположенную высоко на склонах холмов Шарлотты-Амалии. Через открытые окна зловеще доносился – было три часа ночи – едва уловимый мелодичный припев, выводимый надтреснутым голосом какого-то старика: «
Мистер Палгрейв застонал, перевернулся на другой бок, впечатав ухо в подушку, и попытался снова заснуть. Но у него ничего не вышло. Эта мелодия – эта дьявольская, эта проклятая мелодия! – снова звучала в голове, безудержно, под ритмичный стук сердца. Он застонал и нетерпеливо заворочался с боку на бок. Неужели никогда не наступит утро?
На рассвете мистер Палгрейв поднялся с неубранной постели и без особого энтузиазма принял ванну. Его лицо, как он убедился, глядя на себя в маленькое зеркальце и сжимая в руке бритву марки «Венсдей Уэйд & Батчер», посерело и осунулось. С его обычно румяных щек сошли последние кровинки. Слуги в этот час еще не пришли. Утренний чай не был готов.
Незадолго до семи, полностью одетый, мистер Палгрейв спустился по лестнице в свой кабинет внизу. Он сел за свой аккуратно прибранный письменный стол, прислушиваясь к шарканью босых ног, ступавших ранним утром по земляной дорожке на склоне холма перед его прекрасным домом; к отрывистым, серьезным фразам негров на креольском наречии; к редкому хохоту туземцев, рассказывавших о своих утренних делах. Важно выпрямившись, чернокожие несли подносы, фрукты, большие бидоны с питьевой водой. На головах у них были повязаны платки.
Мистер Палгрейв машинально потянулся за письменными принадлежностями, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Он писал и писал, тщательно подбирая слова, краем сознания прислушиваясь к песне, доносившейся с проезжей части. Он обнаружил, что отбивает ритм ногой по выскобленному сосновому паркету под своим столом:
Он закончил свое письмо, аккуратно подписал его, промокнул бумагу и сложил вдвое, затем услышал, как щелкнул замок на кухонной двери. Консул встал, прошел в столовую и заговорил через внутреннюю кухонную дверь с Мелиссой, своей кухаркой, пришедшей вот только что:
– Будь добра, завари мне чаю, да побыстрее.
– Конечно, сэр. – У Мелиссы был послушный, монотонный, степенный голос дородной старухи – каковой, собственно, она и была. Ее тяжелые шаркающие шаги удалились куда-то в сторону бочек с сушеным листовым чаем, стоящих в кладовке за кухней.
