Мистер Палгрейв задумчиво взошел по лестнице к себе в спальню. Там он стал точить бритву, которой пользовался по средам – их у него было семь штук в наборе, по одной на каждый день, – прежде чем до него дошло:
Мистер Палгрейв нахмурился, беря со стола письмо, законченное десять минут назад, и внимательно его изучил. Оно, несомненно, было писано его собственным почерком. Чернила едва успели высохнуть. Он положил листок на прежнее место на столе и начал медленно расхаживать по комнате, прислушиваясь к медленным шагам Мелиссы по кухне, к возне других слуг, явившихся в дом, – все они отрывисто здоровались с пожилой кухаркой.
Удивляясь самому себе и странному полузабытью, охватившему его, консул опустился в просторное рабочее кресло, взял письмо и перечитал его еще раз – с растущим от слова к слову изумлением. Когда он отложил его, мысли, как ни странно, обратились к Трапезунду.
Мистер Палгрейв, хоть убей, не мог припомнить, чтобы писал
Он все еще сидел, тупо уставившись в никуда, нахмурив брови, когда вошел Клод и объявил, что в столовой готовят чай. «Чаем» на континентальном языке Сент-Томаса, по сути, называли завтрак; а то, что называлось «завтраком», подавали в час дня. Кухарка в то утро приготовила много всего, но ни яичница с беконом, ни даже шотландский джем не вывели консула из странной задумчивости.
После «чая» он снова сидел за своим столом в одиночестве до десяти часов, когда в его уединение вторглись два моряка с британского судна, стоявшего в гавани, по рабочим консульским вопросам. Мистер Палгрейв уделил посетителям самое пристальное внимание, давал какие-то советы. Час спустя он вышел вместе с ними из здания, поднялся на холм и целый час бродил по крутым улочкам, избороздившим его склон.
Вернулся он почти к полудню – и сразу же поднялся наверх, чтобы привести себя в порядок после прогулки. На улице ему было нестерпимо жарко под лучами майского полуденного солнца, заливавшего пыльные мостовые.
Когда полчаса спустя мистер Палгрейв вошел в свой кабинет, то снова увидел письмо. Теперь оно было вложено в официальный конверт. Адрес тоже был написан его собственным почерком – такой сложно перепутать! – и должным образом проштемпелеван для отправки. И снова у консула не было ни малейшего воспоминания о том,
Когда он проснулся после полуденной сиесты, было около четырех. Письмо первым делом пришло консулу на ум. Он встал и, прежде чем принять ванну, осмотрел карман пиджака. Письма в кармане не оказалось. Он решил поискать его на столе позже.
Через полчаса, свежий после ванны, мистер Палгрейв спустился по лестнице и направился прямиком в свой кабинет. С мыслями о конверте он, слегка нахмурившись, подошел к безукоризненно прибранному письменному столу – и озадаченно прикусил губу.
Там письма тоже не было.
Приход новых посетителей вызвал консула в гостиную. Он больше не вспоминал о письме до самого обеда. Все попытки найти его и если не порвать, то хотя бы убедиться наверняка в его реальности, потерпели крах. Так прошел день, за ним – еще один, еще и еще… дни слагали недели, и мистер Палгрейв почти забыл о злополучном конверте. Время от времени тот всплывал в памяти как смутный, полузабытый источник подспудного раздражения. Дела у мистера Палгрейва вроде как пошли в гору в последнее время, так как песенка и ее разномастный аккомпанемент: барабанная дробь, свист, почти беззвучное мурлыканье, всеохватывающее недовольство, вызываемое ею, – все это, казалось, выпало из поля зрения консула и из его сознания за компанию. Наконец-то он почувствовал себя здесь как дома! Все обращались с ним безупречно и вежливо. Атмосфера тихой враждебности, пропитавшая его окружение, исчезла, полностью рассеялась. Очарование города начало привлекать этого искушенного путешественника по земным просторам. И вот однажды утром среди писем, доставленных королевским почтовым пароходом «Гиперион» в гавань накануне вечером, ему попалось официальное послание от вышестоящего лондонского начальства.
Мистер Палгрейв открыл его раньше всех остальных писем, что было вполне естественно.
