Заместитель госсекретаря написал, что удовлетворяет его настоятельную просьбу об отправке обратно в Трапезунд. Ему было предложено незамедлительно прибыть в любой удобный средиземноморский порт и оттуда проследовать прямо в столицу Армении. На данный момент консульская служба согласна с тем, чтобы он находился там. Также в тексте письма содержались предложения, касающиеся различных направлений проводимой в тех краях политики.
Консул перечитал всю кипу листов тонкой, словно луковичная шелуха, бумаги, после чего сложил письмо, кинул его на стол и сел, тупо уставившись на чернильницу. Он не хотел возвращаться в Трапезунд. Почему бы не остаться здесь? Но… у него не было выбора. Он осторожно пораскинул мозгами. Вспомнил свою странную апатию в то время, когда письмо, написанное им будто бы бессознательно, куда-то запропастилось. Он
Шарлотта-Амалия, этот кокетливый женственный городишко, слишком яркий, очень уж утонченно-красивый и экзотичный для его суконной британской души… он
Вскоре мистер Палгрейв, не верящий в магию и с презрением относившийся ко всему, что звалось «сверхъестественным» или «оккультным», веривший только в такие вещи, как здоровое питание, родословная, физические упражнения, корона Британской империи и неизменная неполноценность иностранцев, – так вот, мистер Палгрейв пришел к выводу, что каким-то образом, не предусмотренным его философией, Шарлотта-Амалия сыграла с ним очень подлую шутку – каким-то
Придя в себя, консул начал изучать свои пожитки – уйму вещей, без которых ни один себя уважающий британский джентльмен не мыслит собственного существования. Он направил начальнику порта холодно-вежливую записку с просьбой уведомлять его о прибытии судов, следующих в порты Средиземноморья или Черного моря – например, в ту же Одессу, – и начал набрасывать мелким, аккуратным почерком список непременных визитов, какие ему нужно будет нанести до отбытия. В перерывах между этими трудами он сочинял различные вежливые, но сдержанные послания, и в самый разгар этих занятий черный Клод позвал его на завтрак.
Направляясь в столовую, слуга остановился в дверях кабинета и с осуждающим видом посмотрел на своего работодателя.
– Да? – вяло спросил мистер Палгрейв, заметив, что Клод хочет обратиться к нему.
– Вы должны оставить нас, сэр, – сказал Клод вежливо, без какой-либо интонации или ударения на словах, указывавших бы на то, что он задает вопрос.
– Да, я скоро уезжаю, – бесстрастно ответил мистер Палгрейв. Он ничего не добавил к этому заявлению. Он был суровым хозяином – справедливым, но скупым на похвалу или участие; верившим, что у обслуживающего класса – свое место и будет лучше, если они на нем и останутся.
В последнюю ночь на острове, еще более беспокойную, чем та, когда сон облачил его в одежды и кандалы Фирдуси, мистер Палгрейв заметил: барабаны настойчиво повторяют какое-то послание где-то там, высоко в горах.
Ни Клод, имевший, будучи кучером-дворецким, самый прямой выход на хозяина из всех слуг в доме, ни старая Мелисса, ни кто-либо другой не сделали никаких дальнейших замечаний по поводу отъезда консула. Три дня спустя мистер Палгрейв взошел на борт судна под голландским флагом, следующего в Геную, – с твердым намерением забыть об острове, о насмешках его жителей и обо всех непонятных тамошних чудесах.
И все же, когда память волновалась – а это случалось часто до самого конца его дней, – мистер Палгрейв задавался вопросом, откуда же Клод узнал тогда, что он уезжает.
Вечером, во время ужина, Пауэрс Мередит случайно уронил мыло в ванной своей комнаты в клубе «Нью-Йорк Сити». Пытаясь поднять его, он нечаянно ударился головой о раковину, что привело к сильному ушибу и появлению заметной шишки на его голове.
