В понедельник и вторник Мередит, после искусных заверений доктора Каулингтона больше не расстраиваясь при явлении странных звуков, чутко прислушивался к тому, что могло дойти до него из другого – и, казалось, очень беспокойного – мира! Прислушиваясь в течение долгих периодов, не прерываясь никакими слуховыми отвлекающими факторами, он внимал драме великого сообщества, находящегося в парализующей хватке страха и борющегося за выживание против непреодолимой, неминуемой, ужасной гибели.
Примерно в это же время, по предложению доктора Каулингтона, он начал записывать некоторые слоговые схемы криков – настолько точно, насколько это было возможно, на чисто фонетической основе. Звуки не соответствовали ни одному из известных ему языков. Слова и фразы были размыты и испорчены каким-то непрерывным яростным ревом, похожим на шум водопада. Рев оставался стабильным отличительным фоном для всех звуковых посланий, являвшихся в периоды тишины и покоя. Отдельные слова и фразы были совершенно неразборчивы. Полученные заметки выглядели так, что ни Пауэрс, ни Каулингтон не могли соотнести их с каким-либо современным или древним языком. Когда их читали вслух, меньшей тарабарщиной они не казались.
Эти странные термины были очень тщательно изучены доктором Каулингтоном, самим Мередитом и не менее чем тремя профессорами археологии и сравнительной филологии. Один из экспертов, археолог, был другом Каулингтона, а двое других были приглашены со стороны. Все эти знатоки древних и устаревших языков с величайшей учтивостью выслушали попытки Мередита объяснить кажущуюся звуковую обстановку: почти всегда какие-то битвы, крики и то, что Пауэрс принял за обрывки произнесенной в момент крайнего отчаяния молитвы. Часть материала пришла к нему в форме неких хрипло звучащих воплей; когда Пауэрс попытался воспроизвести их, никто из профессоров даже не улыбнулся. Они восприняли его случай в высшей степени серьезно, на что сам пациент не смел и рассчитывать; изучали его письменные заметки с предельной тщательностью. Вердикт был единогласен и, в случае более молодого и догматичного филолога, категоричен: звуки совершенно расходились с любой известной речью, включая санскрит, индоиранский и даже гипотетические аккадские и шумерские разговорные языки. Транскрибируемые слоги не соответствовали ни одному известному языку, древнему или современному. Азиатские языки также отпадали.
Три профессора ушли, а Мередит и доктор Каулингтон снова просмотрели записи. «
Вполне возможно, именно из-за того, что Мередит был сосредоточен на этом деле с запомненными словами – его личный интерес к ним, естественно, усиливался доктором Каулингтоном и тремя экспертами, – впечатления во время сновидений как раз в это время вдруг стали заметно острее. Эти сны были непрерывными и последовательными с тех пор, как начались несколько ночей назад, но в эту ночь, после тщательного исследования слов и слогов, Мередит с поразительной внезапностью начал всерьез разбираться в том, что его окружало, – в незнакомом городе пламени, конфликтов, неразберихи ревущего океана. Впечатление от его сна в ту ночь было таким совершенным, ярким; столь резко идентично условиям бодрствующего состояния, что он не мог отличить грезу от яви!
Все, что Мередит мысленно вынес из этого ночного сна, ясно и определенно присутствовало в его сознании. Ему казалось, что он даже не спал; что он не вышел из обычного ночного отдыха в привычные обстоятельства раннего утреннего пробуждения. Скорее это было похоже на то, как если бы он очень резко перешел из одной вполне определенной жизни в другую; как будто он, выйдя из театра, оказался в совершенно не связанной с ним пост-театральной жизни Таймс-сквер.
