Мередит вскочил со стула и нетерпеливо склонился над плечом доктора задолго до того, как Каулингтон успел раскрыть записи. Он с всепоглощающим напряжением смотрел на слова и фразы, тщательно выведенные на нескольких листах; слушал с почти трепетным вниманием, в то время как доктор Каулингтон воспроизводил как мог произношение этих странных терминов. Затем, взяв листы и усевшись в кресло, Пауэрс прочитал все, что было записано, произнося слова, хотя и очень тихо, себе под нос, почти не шевеля губами.
Он был бледен и дрожал с головы до ног, когда наконец поднялся и вернул записи их владельцу, протянув нетвердой рукой. Доктор Каулингтон с тревогой профессионала смотрел на него. Этот необычный эксперимент с записями Смита чем-то привлек внимание пациента; он чувствовал что-то смутное, что не мог выразить словами. Хоть и имея весьма обширный опыт в лечении психических, нервных и пограничных состояний, доктор не мог счесть, что творится в уме Мередита. Так что этот пациент был ему особенно интересен. Но психиатр был бы еще более озадачен, если бы узнал истину.
Мередит, перечитывая записи Смита, опознал все слова и термины, но особенно его проняла фраза: «
Доктор Каулингтон, почувствовав, что будет неразумно затягивать эту беседу, мудро пришел к выводу, что Мередит с наибольшей готовностью восстановит равновесие, если его оставят в покое, и лучше справится с тем, что до поры до времени овладевает его умом, сам. Психиатр тихо встал и подошел к двери спальни.
Однако он задержался на мгновение, прежде чем выйти из комнаты, и оглянулся на пациента. Мередит, судя по всему, даже не заметил уход эскулапа. Очевидно, весь его ум был обращен внутрь себя, а не на окружающий мир. Доктор Каулингтон, чьи внешние манеры, обретенные за годы общения с ненормальными людьми, не полностью уничтожили его доброжелательность, с некоторым чувством отметил, что в неудержимых глазах его пациента встали отчетливые слезы.
Через час одна из медсестер вызвала доктора Каулингтона в палату Мередита, и он обнаружил, что его пациент вернулся в спокойное состояние.
– Я попросил вас подойти на минутку, доктор, – начал Мередит, – потому что хотел узнать: есть ли что-нибудь, что вы можете дать пациенту для сна? Единственные средства, что известны лично мне, – морфий и лауданум, – добавил он с пренебрежительной улыбкой. – Я немногое смыслю в медицине и не хочу травить себя попусту, вот и обращаюсь к вам.
Доктор Каулингтон задумался. Неожиданная просьба! Он принял во внимание, что история Смита чем-то сильно растрогала Мередита. Доктор воздержался от расспросов, зачем пациенту понадобилось снотворное, и кивнул:
– Я приготовлю вам самую простую настойку. Она не вызывает привыкания. Пусть в ее основе и лежит опасный препарат хлорал, в той концентрации, что содержится в сиропе, который я поручу вам принести, она абсолютно безвредна, а усыпляет на твердую «пять». Но помните: четыре чайные ложки – предельно допустимая доза. Даже двух будет в вашем случае хватать с лихвой. И не больше однократного приема в сутки.
Доктор Каулингтон подошел к Мередиту и осмотрел его голову в том месте, где тот ударился об умывальник. Синяк еще не сошел. Доктор легонько прощупал его пальцами и заметил:
– Уменьшается, смотрите-ка.
Затем он улыбнулся и собрался уходить, но Мередит остановил его:
– Я хотел спросить… хотел спросить: нельзя ли мне как-то встретиться с тем вашим пациентом по имени Смит?
Доктор покачал головой:
– Сожалею, но мистер Смит умер два года назад.
Через десять минут медсестра принесла маленький поднос, а на нем – стакан, ложку и бутылочку с красноватым, приятным на вкус сиропом. Через двадцать минут Мередит, решивший принять компромиссную дозу снотворного в три ложки, провалился в сон.
А военачальник Ботон стоял в центре темницы в цитадели Алу, пытаясь сохранить равновесие и ища возможность укрыться, покуда вокруг него обрушивались массивные глыбы камня. Громкие звуки затмевали все, кроме яростного ревущего океана, а мертвенно-бледные вспышки света все чаще сверкали из-за стен цитадели. В ушах Ботона гремели взрывы: это жители Метрополиса подрывали здания в самом центре города, стремясь предотвратить распространение неугасимого пожара, бушующего непрестанно. Однако эти звуки не шли ни в какое сравнение с крещендо разрушения, происходящего в непосредственной от Ботона близи. Внезапно пол под его ногами начал трещать. Ботон, пронзенный страхом, прыгал из стороны в сторону, пытаясь за что-то ухватиться. Когда стена темницы внезапно треснула, выпуская облако пыли, он закашлялся. Измученный, он пробил себе путь сквозь обломки, задыхаясь и борясь за жизнь, и наконец выбрался в примыкающее помещение.
