Доктор Каулингтон с тревожным выражением лица стоял у кровати Мередита. Тот пробудился в середине утра, проспав двадцать часов. Он пребывал в отличном настроении, вел себя жизнерадостно и непринужденно, и доктор, успокоившись, передумал забирать пузырек со снотворным. Очевидно, Мередит хорошо его принял.
Вытянувшись в комфортной позе и закинув на дэвенпорт[81] ноги, Мередит незадолго до обеда вдруг перестал читать и отложил журнал. Ему пришло в голову, что он не слышал ничего из Алу в этот период бодрствования. Он озадаченно сел. Ботон, как он вспомнил, различал звуки вокруг себя смутно – странное, но, возможно, много значащее совпадение…
Мередит ощупал синяк и понял, что тот уже даже не болит. Припухлость почти сошла.
После обеда он сообщил доктору Каулингтону о явной потере того, что специалист по расстройствам слуха Гейтфилд назвал «яснослышанием».
– Ваш синяк уменьшается, – многозначительно заметил доктор. Он осмотрел заднюю часть правой височной области Мередита. – Да… теперь-то все проясняется. Проблемы со слухом начались у вас с травмы головы. По мере того как ее последствия нивелируются, спадает и стимуляция, оказываемая ей на слуховой аппарат. Думаю, через день-другой вы окончательно забудете об этой проблеме. Будет так – и я с чистой совестью отправлю вас домой.
Но все же в течение часа Мередит еще кое-что услышал. Любопытные образы тут же, с явлением звука, затмили ему взор. Казалось, что Мередит – в своем собственном облике благодаря странной связи его личности с генералом Ботоном – стоял на вершинах Таран-Юда, возвышаясь над разрушенным Метрополисом-Алу. Невероятная ярость горных волн сопровождала теперь уже титанический грохот встающих на дыбы пластов земли и крах столпов великого города, рушащегося и тающего прямо пред его испуганным взором. Так вот откуда шла та какофония ужаса: то был истеричный глас обреченной цивилизации, крик погибающих миллионов в стенах Алу.
И вот со звуком, напоминающим зевок титана, высокая стена зеленой воды воспарила к небу – и затмила солнце. Море взошло над проклятым Алу, утопив и плебеев, и знать, и дико вопящих троглодитов-рабов Гьая-Хау, несущих бесполезные богатства из домов своих былых хозяев. Грохот воды и всенародный стон слились воедино. Не каждый взор вынес бы открывшееся глазам Мередита зрелище, не всякий слух воспринял бы глас Погибели.
Мередит стоял в оцепенении, глядя, как воды Му-Йадона смыкаются над материнским континентом, и, наконец потеряв сознание, упал на кушетку в своей комнате, спасаясь от вида чудовищной катастрофы. А Ботон вместе с Леди Леддой спокойно сошли в ущелье А-Вах-И, находясь в безопасности среди фруктовых деревьев. Гора ныне стала островом, о чьи берега разбивались волны густого океана, серые от каменной крошки.
– Нам здесь ничто не угрожает, мой Ботон, – изрекла Нетвисса Ледда. – Давай приляжем и поспим: я так устала…
Обняв Ботона, она уснула. Он, тоже чувствуя себя изможденным, прилег и провалился в глубокий сон без намека на сновидения.
Ну а Мередит очнулся неподалеку от Дэвенпорта. В комнате было темно, и когда он встал, включил свет и посмотрел на часы, то обнаружил, что было уже четыре часа утра. Он разделся, лег спать на удобную кровать и встал через три часа, проведенных в нелепом полузабытьи. Целый мир, целая эпоха подошли к своему катастрофическому концу… и он стал тому свидетелем!
Последствия ушиба головы окончательно исчезли, как заметил доктор Каулингтон позже утром.
– Ступайте домой, для вас все закончилось, – сказал доктор в своей рассудительной манере. – Но кстати, Мередит, как назывался этот ваш «материнский континент»?
– Его называли Му, – сказал пациент.
Доктор помолчал некоторое время, затем кивнул и сказал серьезно:
– Так я и думал.
– Почему же? – удивился Мередит.
– Потому что и Смит так его называл, – прозвучал ответ.
Казмир Строд преклонил колена у сосновой скамьи в церкви Святого Станислава сразу после того, как отошел от алтаря, согнувшись притом в три погибели. Неудобную позу он принял намеренно – чтобы ни отец Григорьев, ни кто-либо из послушников не видел его. Чистый неразвернутый носовой платок, взятый им с собой в церковь, все еще был у него в левой руке – немного влажной от волнения и от того, что на дворе стоял теплый апрельский день. Жара стояла такая, что даже пчелы Казмира беспокойно роились накануне вечером, и тогда он переселил их в новый улей.
Облатка, зажатая меж его зубов, сохранила целостность. Казмир был уверен, что она даже не намокла: он тщательно вытер губы и даже зубы носовым платком, будучи все в той же коленопреклоненной позе, как раз перед тем, как встать и пройти к алтарю.
