Лес полнился исполинскими деревьями, совершенно немыслимыми с виду. Поверх этих неестественно раздутых, узловатых и почерневших стволов даже птица не свила гнезда птенцам, и зверье не искало у их корней укрытия. Старые стволы вздымались из сырых гущ гротескных сорняков, из мучнистых озер перегноя. Кое-где над завалами гниющих сучьев произрастали пятна тускло мерцающих грибов. Запустение и смрад безраздельно владели этим местом. Прижившиеся в этом отстойнике растения были непоправимо изуродованы и разделяли слабое люминесцентное свечение гнилостной среды. Непотребство леса не ограничивалась одной только почвой: несуразные, искривленные ветви, редко обсыпанные листвой неправильной формы, скорбно качавшиеся в выси, транслировали ужас от земли к небесам. Свет луны нечасто долетал сюда – но, возможно, и к лучшему: самые нестерпимые части пейзажа оставались надежно сокрытыми в тени. Несмотря на отсутствие яркого света, небо перекрывало мягкое сияние, похожее на фосфоресценцию из глубоких земных каверн. Даже облака здесь были склонны принимать загадочные очертания; нередко над участками заброшенного леса я замечал бледнеющие испарения неизвестной природы.
Смертные обходили этот лес стороной, а когда у них находились дела на другом конце долины – предпочитали ходить более длинным, окольным маршрутом, дабы не продираться сквозь дебри грозной, ненавистной тени, разлитой под кронами.
Мое повествование кажется несовершенным, потому что я вижу лишь одну сторону этой загадочной картины… Без понимания корней того, что я пытаюсь передать, мои слова обрывочны и ущербны: они лишь обрисовывают то, что предстало моим растерявшимся чувствам. Ныне я вполне уверен, что из-за перенесенной мной операции мои перцептивные способности несколько изменились – я начал невольно воспринимать вещи, о каких люди обычно даже не фантазируют; что уж говорить о сколько-нибудь ясном понимании! Меня избавили от одного паталогического состояния – и, похоже, ввергли в другое: я воспринял вещи, выходящие за грань привычного диапазона зрительных и слуховых ощущений. Разве благодаря активизации особых чувств человек не может постичь такие аспекты реальности, какие недоступны – неощутимы, незримы – организму в обычном, здоровом состоянии?
Пока я брел, теряя силы, пробираясь сквозь плотные заросли этого загадочного леса, что цеплялись ко мне и к земле, внутри меня начались перемены. Мой шаг замедлился, а внутреннее стремление к исследованиям угасло. Постепенно я осознал, что застыл на месте, а странные мысли и усталость покинули меня. Я снова стал собой, хотя чувствовал некое физическое напряжение, словно невидимые стены ограничивали мои движения.
Вихрь неведомых звуков ворвался в сознание подобно мелодии загадочной симфонии, сотрясая мою реальность до основания. Деревья шептали свои тайны, колеблясь в безумном танце, как в предвестии надвигающегося шторма. Тишина на фоне этой безумной музыки лишь усиливала чувство нереальности и загадочности происходящего. Невозможно было поверить, что эти шумы имеют земное происхождение. Листья вдруг начали срываться с ветвей и крутиться в вихре под напором атакующих аккордов – если слово «аккорды» имеет здесь смысл, – как если бы неведомая сила взяла их под свое крыло. Свет в небе стал ярче, словно некое демоническое божество заповедало всем лунам космоса светить поверх этой земли. Думаю, лишь разноголосица и дисгармония, вековечно наполняющие дворец Азатота, могут посоревноваться с тем, что давило сейчас на мой слух. Обуянный ужасом, я намеревался преклонить колени перед силой этих звуков, требовательной и величавой, но все-таки мужественно стоял прямо, неподвижно, водя широко раскрытыми глазами по этой простершейся передо мной таинственной поляне, отмечая игру жутких теней в этом месте.
Тем временем
Там, посреди поляны, колыхалось совершенно непредставимое чудовище: полагаю, такие демоны не искушали даже благочестивого Святого Антония[85]. Это была безмерно древняя и агрессивная тварь, чуждая нашему миру, пришедшая из каких-то по-стигийски непроглядных и, подозреваю, милосердно удаленных от нас звездных глубин. Если ночной кошмар или чистая дьявольщина могли бы обрести плоть – она была бы подобна этой. Будто угодив в капкан исключительно дурной грезы, я застыл как вкопанный – с плотной печатью безгласности на устах.
