Мы подошли к нему позже, когда разрушенная башня скрылась из виду. Она терялась в перспективе и темноте, и я со смутным страхом смотрел на проржавевшие балки. Самая ближняя к нам оконечность заросла деревьями. Внизу текла река, зеленая, с проплешинами нездорового желтого цвета. Здесь имелось пять опор на столбах из старого кирпича, потому что река в этой части широка, и такой она была даже тогда, когда строился город. Заросший сорняками ручей образует лагуну, где растут большие камыши и лилии, и слышно только журчание усталой воды. Это яркое и красочное зрелище – мертвенно-зеленая поверхность и смутный блеск моста в сумерках, – и я помню его до сих пор, хотя последний раз бывал там много-много лет назад.
Когда мы начали пересекать разрушенное строение, я огляделся и увидел несколько бледных звезд там, где над моей головой обвалилась балка. Они наблюдали за нами, словно равнодушные глаза, сквозь тусклую мглу, с вневременной точки обзора. Неясные чувства пробудились во мне, и я снова горько пожалел о том, что руины лежат отверженные, всеми покинутые. Такую краткосрочную тоску способен нагнать скулеж умирающего животного – не жалость, потому что жалеть кого-то бесполезно, а невыразимое чувство, близкое в той же мере к печали, в какой туман близок к дождю. Оно не такое острое, чтобы ранить душу, но все равно я запомнил, что чувствовал ребенок во мне – под пристальным надзором звезд, слепых соглядатаев, перемигивающихся за решеткой сломанных опор.
Не везде на мосту сохранилось покрытие, так что по большей части нам приходилось идти по железным балкам. В темноте под нами река с шумом огибала какое-то препятствие – его я, сколько ни старался, не углядел, – а на изгибающихся берегах виднелась группа склонившихся к воде деревьев. Дальний конец моста был погружен в тень, но со слов моей матери я знал, что мы должны пройти между металлическими лодыжками охраняющей нас статуи к огромным безмолвным руинам города. Шатающийся во мраке старый мост был похож на человека, чьи ребра заострились с годами. Когда мы пересекали его, я с опаской посмотрел вверх и увидел, что над нами покачиваются тонны ненадежно закрепленного металла, этакая разорванная паутина. Я боялся, что он упадет, но на моей памяти по нему много кто ходил, и вроде бы остов конструкции всех выдерживал.
Затем мы вступили в город, пройдя под безмолвным колоссом, чей устремленный вниз взгляд был исполнен пугающего безразличия ко всему насущному. В металлической статуе, чья голова касалась темноты и звезд, было что-то ожидающее. Никто не догадывался, когда его изготовили и установили здесь в качестве стража моста. Он сделан из того же материала, состоит из хитроумных сегментов: он собран, а не отлит. Бросив краткий взгляд на высокое, расплывчатое из-за мглы лицо, я отвернулся от моста и безымянного, скорчившегося титана – и побрел по разрушенным улицам.
Город был воплощением
Когда-то он знавал торговцев, тружеников, богатеев. Теперь его обитателями стали воспоминания, тени, шепот ветерка. Улицы, по чьим мостовым некогда сновали легионы людей, молчали. Молчали и разрушенные дома. Здесь больше не осталось высотных зданий, они все рассыпались за годы забвения. Воздух казался застойным и каким-то утомленным, усталым. Очаги мрака – пробоины в тротуаре и дыры в домовых стенах, бывшие окнами, – походили на дырки в чьем-то обчищенном временем черепе.
Из хаоса звезд выплыла луна и закачалась над резными очертаниями разрушенного города, где царила вековая тишина. Ни шелест птичьих крыльев, ни шорох покрытых мехом лап не нарушали вечернюю тишину. Тут были только мы, луна с верной свитой звезд – да еще тоскливая тишина, накрывшая окрестности, точно толща воды.
Веками лианы и корни растительности скапливались вокруг города, обволакивая его и вгрызаясь в самые отдаленные районы. Веками переливчатые оттенки заката покрывали желтым лаком эти темные улицы и ползли вдоль необозримых стен. На протяжении многих дней, пока он рушился, над ним ходили тучи, над ним висело ясное небо, на него изливались дожди. Погода сражалась с непогодой, обе имели на эту твердыню право… Но в ту самую ночь не было
