Я-то повидал немало людей – с оттиском обреченности почти на всех их начинаниях, – поддавшихся тому же любопытному прискорбному порыву. До сих пор помню первое свое впечатление о Хейвуде. Его круглая голова казалась неподходящей и без того нескладному телу; бледное пухлое лицо, нордическое по сути, благодаря темным бровям и усам наводило на мысль о сынах Востока – и это при мелком-то подбородке и безвольно обвисших губах. Хейвуд изъяснялся на педантичном, почти академичном английском – что присуще зачастую иностранцам, кому язык этот не приходится родным. Он любил делиться своими идеями, ему не занимать было энтузиазма – и все же он редко мог донести свою мысль, не натолкнувшись на стену непонимания. Словом, типичный способный юноша, не нашедший опоры в жизни, отвергнувший тщетную философию изначального воспитания, но не подобравший достойной замены ей. Он всегда будто стоял на перепутье: такой человек мог из блестящего хирурга «переквалифицироваться» в преступника, а из ученого мужа – в запойного пьянчугу. Однако в конце концов он не поддался, как я опасался, соблазнам такой вот «промежуточной» жизни: внутри него будто действовал механизм-регулировщик, поддерживающий его на плаву. Его-то стараниями Хейвуд и занял видное место на избранной им новой стезе – археологии. Еще до того, как Робертс отверг медицину, его богатое воображение играло с осколками нашего забытого прошлого: с заброшенными городами, породившими человеческий легендариум, с Аккадией и Персеполисом, с Кноссом и Карнаком, где статуи копьеносцев восемь тысяч лет наблюдают, как солнце движется по выжженным полям. Руины времен расцвета экспансии Рима, великолепные египетские гробницы и, более того, дворцы, затерянные в джунглях Центральной Америки, представляли для Хейвуда бо́льшую реальность, чем современный мир, казавшийся ему достойным не более чем поверхностного ознакомления посредством книг и газет. В самом деле, ничего удивительного нет в том, что Робертс забросил медицинское образование. Он был недостаточно реалистичен, чтобы стать врачом.
После того как я потерял его из виду на десять лет, однажды он написал мне. В письме говорилось, что он стал куратором собрания древних реликвий Центральной Америки в художественной галерее Нелькина. В последующие годы я видел его много раз – и отметил, что он более не подвержен былой нестабильности, а целиком сосредоточен на новой работе. Из его обширных знаний по вопросу примитивных хирургических практик некоторые для меня представляли особый интерес; и пару раз Хейвуд интересовался моим мнением о ножах и скальпелях, выкопанных снаряженными Нелькиным полевыми экспедициями. Но, клянусь, на тот момент в окружении этого человека я не усмотрел ни единого дурного намека на судьбу, впоследствии постигшую его.
В начале марта прошлого года Робертс позвонил мне для консультации. Ему ответила медсестра, через мгновение передавшая мне трубку. Меня сразу же поразила интонация его речи: по-видимому, он даже не осознал, что мисс Джиллиан Филлипс уже не на проводе, ибо тянул до сих пор странную, бессвязную полумольбу:
– …он должен меня выслушать. Боже! Вы, наверное, не понимаете, насколько это дело важное. Если он мне не поможет, я пропал. Быстрее! Видели бы вы то, что вижу я… ох, у меня сейчас сама жизнь на кон поставлена. Прошу, можно…
– Хейвуд! – воскликнул я, пораженный его взволнованным разглагольствованием. – Что стряслось, дружище? Я тебя не понимаю.
Но резкий щелчок известил меня о том, что он повесил трубку. Я пытался перезвонить ему, но ответа не добился.
– Кто это был? – поинтересовалась Джиллиан. – Такой чудно́й.
Я рассеянно ответил ей, и медсестра на мгновение задумалась.
– Он говорил что-то про яд, инфекцию… наверное, будет лучше подготовиться – на случай, если он заявится к нам. – Она прошла к небольшому шкафчику с полками из листов стекла и стала в нем копаться.
Следующие минут двадцать у меня ушли на то, чтобы выяснить, как еще я могу наладить связь с Хейвудом. В его офисе и в галерее Нелькина я ответа не получил – даже те люди, что снизошли до ответа мне, ничего полезного не сказали. Пришлось вернуться к повседневным заботам – а потом, как и предсказала Джиллиан, Хейвуд явился сам.
Он резко открыл дверь и встал перед нами, рассеянно водя глазами туда-сюда. На лице у него был написан сильнейший испуг. Клянусь, тогда он выглядел совсем как обреченный на смерть человек, над которым уже зависла гробовая крышка. Мы с мисс Филлипс молчали: его взгляд в должной степени зачаровал нас. Что греха таить, страх – штука заразительная, а тут речь шла не просто о страхе, а о крайней степени ужаса. Без оглядки на выражение лица, его поза могла показаться расслабленной, спокойной – но я понимал, насколько обманчиво такое впечатление: если это и затишье, то только перед бурей. А хуже всего было то, что перед нами стоял человек напуганный, но… точно в здравом уме. Он закрыл дверь и опустился на стул рядом со мной.
