Они росли богохульно быстро, питаясь тем, чем не питается ни одно другое растение. Ни земля, ни вода, ни падаль не способствовали его нездоровому прорастанию – одно лишь
Я уничтожил побеги. Какой-то глубинный инстинкт побудил меня сделать это. Если уж они могли плавить стекло, чего еще ждать?.. Лучше будет, если никто ничего не узнает о странных плодах, полученных в результате моего эксперимента. Я переложил чашку на лопату и поставил ее в инсинераторную установку, где наблюдал, как странная поросль опадает и рассыпается, прогорая до пепла. Побеги отвратительно воняли, когда я закрывал металлическую дверь, довольный их уничтожением: по запаху можно было подумать, что я сунул в горнило уже не первый день разлагающийся труп. Но стоило этим реликтам исчезнуть, как моя оторопь и испуг на грани суеверного сменились облегчением.
Однако запах к тому моменту, как я вернулся в комнату приладить к дыре в окне лист картона, не выветрился – так что я решил позволить сквозняку еще какое-то время погулять по помещению. Я заметил, что по краям проем в стекле покрыт какой-то едкой слизью; не очень-то хотелось мне к ней прикасаться! Вспомнив о стебле, торчащем из урны наверху, я тут же пошел к витрине, чтобы и его отправить в инсинератор. Мне хотелось убедиться, что от растения ничего не останется. Я провернул эту экзекуцию, движимый каким-то не до конца обмозгованным, полуавтоматическим инстинктом самосохранения – как если бы мне дорогу перегородила змея; конечно, я огрел бы ее ближайшей палкой, покуда клыки твари не обагрила моя кровь! В такие моменты едва ли отдаешь себе отчет в действиях – просто осознаешь опасность, прикидываешь риск, прогнозируешь, что может произойти.
Когда я к ночи вновь спустился в комнатку в подвале, неприятный запах исчез. Очень осторожно я заделал окно, поражаясь, как в первый раз, повреждениям, нанесенным парой тонких стеблей, стараясь не прикасаться к все еще липкому на краях дыры стеклу. Было уже слишком поздно, когда я лег и приготовился ко сну. Я чувствовал, как комната становится все более и более туманной и, наконец, неясной – как нечто, отражающееся в темных водах и исчезающее перед вторжением странного мира снов.
Сначала мне снились разные обыденные сцены; одна из них была связана с детством, когда мне начало не нравиться большое поле за нашим домом. Мы жили тогда в отдаленной субурбии – на самой окраине, строго говоря, – и, так как я был напрочь городским ребенком, диковатые просторы открытой местности, особенно ночью, меня сильно беспокоили. В полной безопасности я чувствовал себя только внутри дома, а порой, если гнет был чересчур силен, прятался то в чуланах, то кладовке. На подкорке моего детского разума бытовало ужасающее, агорафобное видение огромного мира без границ; в нем я представлял, как теряю всякую опору и уношусь куда-то в бесконечные бездны ночи, где ничто не сможет удержать меня на месте. Ничто не избавляло меня от этого парадоксального страха – только закрытые наглухо двери и плотно задернутые шторы. Родители часто ругали меня за такие чудачества, не раз наказывали за попытки избежать самых настоящих мучений, с трудом поддающихся внятному описанию словами.
Но вот прихотливый сюжет сна сменился, и мне явилась алеющая печь, вся полная буйного пламени – постепенно угасавшего под натиском какой-то плотной растительной груды. Странная поросль забила ее изнутри, совсем как урну майя, и вьюны скользнули из раскаленных створок горнила наружу – они никак не тянули на помеху для столь мощной природной силы, равно как и стекло. Все могло послужить пищей этому зловещему сорняку –
Признаться, этот сегмент сна до того меня пронял, что я, пробудившись, подумывал даже пройти к инсинератору и проверить, не проросло ли в нем что-нибудь. Однако затем моя голова достаточно прояснилась, чтобы понять, что это чепуха, – и я снова заснул.
