На этот раз мой переход в чертоги Морфея был ужасным. Мне снилось, что я нахожусь под темным небом, огромным и однообразным, подобным наполненному тенями потолку неизмеримой комнаты. На мои плечи ложился нечеткий и тонкий свет, хотя луны не было видно. Мрачные тучи, тянущиеся бесконечным фронтом, казалось, просеивали сквозь себя лунное сияние, позволяя лишь легкой взвеси света озарять ландшафту. Воздух был спертым и неуютным, я едва мог дышать. Стоя на твердой земле, – о, ужасное правдоподобие сна заставляет меня описывать все так, будто это реальный опыт! – я был поражен видением этого неба, ибо оно не было пронизано никакими зримыми звездами. Темное пространство надо мной казалось самым масштабным, неуютно-непомерным зрелищем в моей жизни. Целые океаны воздуха струились под натиском ветров, наступавших со всех сторон, – и стремились вниз, дабы окутать облекшую мою ничтожную фигуру равнину.
Над этой плоской равниной, словно нечто живое, витала тьма; а вдоль западного края горизонта, темнее даже неба, вздымались очертания гор. Снова на ум пришло сравнение окружения с пустым ларем, чьи стены и крышка измеряются милями, – в нем я был даже еще ничтожнее, чем крыса в погребальной камере великого фараона. Первобытная степь, где царила ночь, пахла древностью. Чудовищная и неизведанная, она могла быть поглощена и укрыта такими обширными территориями, как пустыня Гоби или дно Тихого океана. Все армии истории могли блуждать здесь – и затеряться без надежды на выход. Пока я оставался там – или мне снилось, что я оставался, – меня мучил рецидив детского страха, будто вовсе и не прошли целые десятилетия с тех пор, как я его последний раз испытывал. Я пропитался этим страхом, подавившим во мне ощущение естественного, упорядоченного хода времени, и я даже не был уверен, кто я – мужчина или маленький мальчик, устрашившийся ночи. Это место, куда я попал, прослыло старым не века и тысячелетия назад – нет, гораздо раньше; я угодил на самое дно колодца истории, к самым безымянным ее черепкам. Здесь я мог ясно отследить все изменения, пройденные твердью и почвами этого мира, – с того момента, как они зародились в огне и затвердели как металл, извлеченный из печи, вплоть до образования и разрушения высочайших гор. Они лежали смиренно, давая росткам восстать из себя, и позволяли слезам весны течь по себе; прятали лицо в горьком снегу – озера разливались по ним, и высыхали, и покрывались песком, стиравшим всякие различия меж них. Здесь, на дне колодца мироздания, все эти дивные перемены были недоступны отброшенным взвесям великого Творения – им оставалось лишь лелеять воспоминания о принадлежности чему-то Великому и шепотом доверять ночи свои нечеловеческие секреты.
Те горы, что виднелись в западной стороне, практически терялись во тьме. Я не мог определить их размер и расстояние, отделявшее меня от них. Думаю, когда-то они были еще больше – но вершины обтесал безжалостный резец времени. Что-то в них напоминало ужасающую черную волну, все еще находящуюся на большом удалении от берега, но неумолимо приближающуюся. Мое мрачное беспокойство возрастало. Я взглянул на небо, все еще претерпевавшее мимолетные изменения, и увидел, что оно заполнено обрывками туч: воздушные потоки разносили их по радиально расходящимся, смещавшимся то и дело траекториям. Внезапно появилась луна, изрыгнутая прожорливыми перистыми облаками. Чистый, высокий и хрупкий, этот скульптурный драгоценный камень неба выступил над черноватой эмалью, вращаясь, словно ядро космического водоворота. Там, где были облака, вспыхнул свет и открылись коридоры вселенской бездны –
Обретя на глазах объем, они больше не имели неправильных контуров: моим глазам представали угловатые, зачастую остро-пирамидальные массивы без единой сглаживающей кривой. Частокол пиков сиял мертвенно-белым светом под луной, напоминая зубья капкана. Вся огромная равнина, все еще напоминавшая не то сцену в театре, не то поле для диковинной настольной игры, купалась в этих почти что жидких лучах, выявлявших мили рыхлого песка, величаво и равномерно растекавшегося вокруг меня. В дюжине мест, всегда – вдалеке от меня, на земле размытыми пятнами неправильной формы проступали некие помраченные оазисы, очаги какой-то растительной жизни. Один из них как раз находился на пути от меня к одному странным образом манящему горному хребту…
