По этому описанию можно подумать, что я действительно
Через полчаса ходьбы – ощущавшиеся благодаря реалистичности видения именно как долгих тридцать минут – горы перестали казаться ближе. Слева от меня вырисовалось одно из темных пятен, и я изменил маршрут, чтобы посмотреть, что же это такое. Однако луну быстро поглотила плотная пелена облаков: горние ветры вновь сбили эту перину. Тени протяженностью в сотни миль пролегли по равнине, как только матовое око ночного светила закрылось. Видимость вмиг ухудшилась – и все же я продолжал чеканить умеренный шаг, памятуя об абсолютной однородности здешнего ландшафта.
Должно быть, я преодолел большее расстояние, чем показалось, ибо через несколько минут что-то стало настойчиво цепляться за мои лодыжки, и я понял, что вступил в зону темного оазиса, замеченного издалека. Я опустил руку, чтобы выпутаться, – и нащупал под собой плотную массу волокнистых лоз, отпрянувших от моего прикосновения, словно это были не растения, а чувствительные жгутики анемонов или, допустим, змеи. Насколько я могу судить, они могли тянуться на пятнадцать-двадцать ярдов каждый – и, перемещаясь между ними, я страстно желал возвращения лунного сияния. Миновав странный оазис, я освободился – и продолжил движение к высоким горам, чьи силуэты я скорее угадывал, чем видел.
Равнина и горы были странными – и в то же время знакомыми; изолированными от памяти, но укрытыми покровом бесконечно печальных, бесконечно далеких воспоминаний. Подобно тому, как узнается, ложась на слух, музыкальный мотив, так и вид этот, являясь глазам, пробуждал осознание чего-то ушедшего – но огромного и величественного; более великолепного, чем любой отдельно взятый период человеческой истории, но отвергнутого и похороненного в самой удаленной части погоста истории. Каким бы ни было это прошлое, я думаю, оно пролежало мертвым уже тысячу веков; ранние аванпосты человеческого быта показались бы юными в сравнении с ним. Эти мысли возникали сами собой, когда я боролся с сопротивлением спертого воздуха в поисках этих размытых, скалистых вершин и того, что они скрывают. Испарения клубились вокруг меня – я будто продвигался вглубь склепа или шахты, ясно притом чувствуя, что отступать нельзя, тайна впереди достойна всех мыслимых усилий.
Остановившись ненадолго, я взглянул на горы – и увидал бледный свет, направленный в бездну неба. Далекий, но безошибочный, он сиял! Подобный свет исходил от ярких дорог города, и вид его вызывал во мне безымянное чувство. Что это было? Огни тайной страны за этими величественными барьерами! Город? Вулкан? Горы словно сближались друг с другом, образуя непробиваемый щит. Как подозрительные звери, они сбивались в стаю и злобно взирали на пустоши. И огни, каково бы ни было их происхождение, разгорались все сильнее и сильнее, покуда все вершины снова не превратились в пики или пирамиды, на этот раз нагруженные каким-то огромным смыслом; и воздух, спертый и душный, разносил знакомый запах…
Мой сон превратился в сущий хаос, словно отражение в засыпанном камнями пруду. Смрад горящих растений заполз мне в горло. Опутав меня, точно ворох змей, силы кошмара, коим я сопротивлялся снова и снова, пытались уволочь меня к разгорающемуся впереди адскому пожару…
Когда я проснулся, весь подвал был полон каких-то скверных паров. Теплый дождь просачивался сквозь тонкий картон, прилаженный мною к окну, словно оживляя аромат на том месте, где стояла чашка с ростками. Слизистые выделения, испачкавшие стекло, теперь разлились по полу, и я вздрогнул, увидев, что они выели мелкую канавку в цементе. Арки, наш кот-хранитель, сидел в углу и пытался распушить мокрую шерсть. Он, видимо, ко мне проник тем же путем, что и дождь, – и на его благородной мордочке было написано сильное недовольство. Приглядевшись к нему, я увидел странные липкие комки, приставшие к его шерсти на боках… боже, он что, зацепил эту растительную дрянь? С некоторым страхом я попытался его рассмотреть, но, испугавшись того, как поспешно я вскочил и ринулся к нему, Арки забился под ближайшее бюро.
