Мягко-золотистый оттенок окрасил равнину, ибо солнце ныне заняло самые нижние ступени своего трона, а по небу плыли рваные облака, рассеивая его лучи. Вскоре перед Керном в янтарном блеске раскинулся луг, сбегающий к краю мрачного утеса – лишенного напрочь даже проблеска; подобно какой-то страшной крепости или носу грозной галеры, он возвышался теперь над ним, суровый и устрашающий, и даже солнце над этой громадиной не решалось воссиять на закате. Поверхность утеса была странно гладкой, словно отлитой из расплавленного стекла; жерла пещер, образовавшихся в древности, напоминали впалые волдыри на ней. Преодолеть такую преграду было непросто, ибо она, казалось, доставала до самого неба. Но, достигнув светлой долины за ней, Керн имел право сколь угодно долго отдыхать, лакомясь фруктами, – так говорили во внешнем мире. В долине Керн мог целыми днями сидеть на безлюдных берегах, где не росло обычной травы – только цветы неземной красоты. Карабкаясь меж зарослей шиповника, разбросанных тут и там по волнистой скале, и пробираясь по старым валунам, он размышлял о том, как глупы были люди, что покинули это место из-за нескольких упавших звезд, и о том, почему столь славящаяся изобилием земля не возделывается, дабы породить злаки, цветущие деревья и другие необходимые людям культуры: темная долинная почва плодородна, а луговая плохо подходит для нужд земледелия. Еще Керн проклял своих отцов за то, что они предпочли бесплодную равнину этой чарующей красоте. Внезапно он увидел всю долину с каменистой возвышенности, и она стала похожа на узорчатый гобелен, сотканный из изысканных событийных полотен. Деревья превратились в кудрявые папоротники, а луга – в яркий шарф с приколотыми к нему брошками-озерами. Керн стоял, прислонившись к валуну, обветренному, как вросший в землю череп, и не уставал дивиться: до чего же красивое место! Настоящий Эдем, оплот народов, колыбель поколений!
Вот вдалеке заиграли неземными красками оперения птиц – а вот и голос их: фазаны и какаду певуче прощались с золотым днем. В час этого упоенного песнями заката цикады наигрывали заученные намертво трели, и им вторили монотонно безумно квакающие жабы. Небо заливал богатый пурпур, и в ходе долгих мгновений сумерки выкристаллизовывались до оттенка холодной и мрачной синевы. Небо расцвело нежными розовыми сполохами, а пятнистые деревья потемнели и четко вырисовались на фоне стылого неба. Наблюдая за этими переходами, Керн даже не заметил, как подкралась ночь; последние краски вечера выцвели за частоколом кривых сосенок, уступив лунной бледности, погрузились во тьму кроны – и голоса природы стали затихать по мере того, как угасали броские оттенки заката. И вот ночь расстелила над головой Керна усыпанную драгоценными камнями мантию.
Керн продолжил спускаться в долину, осиянный зодиакальными кругами созвездий. Здесь больше не было камней, способных поранить его, не попадалось и злых острых камешков под ногами. Утомительная полоса тростника и хрустящей травы закончилась, и он почувствовал под ногами упругую траву, зеленую, как крыло дракона. Когда Керн шел под благоухающими ветвями, ощущая, как ароматный ветерок нежно овевает его лицо, он уловил в дуновении том нечто зловещее и прижался к стволу толстой сосны. Страх порой приходит к человеку неуловимыми путями. Его посланник зачастую – не столько зримый зверь, с кем можно померяться силами, сколько неуловимый призрак неизвестного зрелища или предвосхищение такого звука в ночи, что не должен звучать. Но самый большой ужас вызывает внезапное столкновение с чем-то, что нельзя понять, – страх перед останками неопознаваемой морской твари на безмолвном пляже или перед темнотой, что, кажется, укрывает движущиеся уродливые фигуры.
Далеко-далеко, в самом сердце долины, плясали некие странные мерцающие огоньки, разгоравшиеся все ярче. Бледные завесы света не пропускали ни одно живое существо – эти паутинки сплетались в фосфоресцирующий гобелен и двигались так, как не должен был бы двигаться свет. Это были призраки – существа, более бледные, чем звезды, – и они парили на ветру, будто не имея ни веса, ни наполнения. Они качались и парили перед Керном, а затем опадали, как догорающие факелы, повсюду в долине. С того места, где он скорчился в приступе нового необъяснимого ужаса, за низко нависшей сосновой ветвью, идеально просматривалась вся долина – от края до края. Повсюду в ней бушевало зарево, похожее на отвратительный ведьмовский эфирный отвар. Керн чувствовал себя как полководец, что видит врага разбившим лагерь у ворот дома – и знает, что сулят ему вражеские костры. То место, что Керн считал прекрасным, вмиг стало для него проклятым: зло осквернило его.
