13 друзей Лавкрафта полностью

Я достал из кармана подзорную трубу, дрожа так, что с трудом мог ее отрегулировать. С помощью трубы я ясно увидел странное белое нагромождение. Худшие подозрения, когда я смотрел на это дело невооруженным глазом, подтвердились. Белый вал был сложен целиком из человеческих костей – и никаких сомнений в этом быть не могло!

Та пара существ на плите – они казались мне парой молодых женщин, парой девушек весьма прельстительных форм… Но если на соленом морском ветру, неприкрытые, белели только их лица, как же я мог судить о красе их тел? Все просто: они были одеты во что-то облегающее, жемчужно-серое, открывавшее каждый изгиб их форм, словно тонкий покров из молескиновой кожи или меха шиншиллы. Но на солнце этот диковинный материал ярко переливался – как гагачий пух.

А их волосы! Я потер глаза вновь; достал носовой платок и протер стекла очков, лишь потом взглянув еще раз. Картина не изменилась. У этих существ были густые волосы, ниспадавшие до бедер кудрявыми волнами. Вот только цвет их казался темно-синим или даже зеленым, с уклоном в оттенок болотной ряски – а может, один этот нехарактерный для человеческих волос окрас переливался в другой; я не мог определить наверняка…

А их лица! Это были лица белых женщин, европейских женщин – молодых, красивых, нежных дев. Одна из них полулежала на боку, слегка подтянув колени и положив голову на согнутую руку, лицом ко мне, как будто спала. Другая сидела, опираясь на выпрямленную руку. Ее рот был открыт, губы шевелились: казалось, она что-то декламирует или поет. Я не осмеливался больше смотреть: образ двух дев был реален, но до ужаса невероятен здесь, в этой богом забытой точке мирового океана.

Перед тем как сложить подзорную трубу, я обратил ее в сторону команды. Плечи моих товарищей вздымались – они дышали и все равно будто пребывали в странном оцепенении. Я окликнул их: ни один не обернулся. Я сосредоточил свой взгляд так, чтобы видеть всю группу сразу, – и снова позвал. Никто не обращал на меня внимания. Выхватив револьвер из кобуры на поясе, я выпалил в воздух: ни один мужчина не обернулся.

Я начал спускаться со скалы. Пришлось повернуться спиной к островку, вглядеться в далекий горизонт, устремить взгляд на лагерь, различимый по белому пятну там, где паруса были натянуты на ствол пальмы, и попытаться осознать реальность происходящего, прежде чем я смог собраться с силами и спуститься вниз.

Я справился, но раз десять чуть не потерял равновесие.

Я забрался в лодку, подплыл к островку и выволок ее на берег. Вельбот и вторая шлюпка нашлись здесь же – наполовину погруженные в воду. Растратив немало сил, я немного улучшил их положение. Затем я пошел вверх по берегу. Когда я добрался до гребня и увидел спины наших людей – снова закричал; и снова ни один человек не повернул ко мне головы. Даже когда я подошел к ним вплотную, их лица оставались неподвижно обращены к скале и двум фигурам на плите.

Педдикорд оказался ближе всех ко мне. Груда костей перед ним была неширока и невысока. Он смотрел на нее так, будто видел откровение. Я схватил Педдикорда за плечи и встряхнул – и тогда-то он все-таки повернул голову и посмотрел на меня… но лишь мельком, взглядом капризного, протестующего ребенка, отвлеченного от какой-то ужасно увлекательной игры. Это был неразумный, пустой взгляд – не узнающий, непонимающий. Этот взгляд поразил меня, ведь Педдикорд был трезвомыслящим янки до мозга костей. Но перемена в его лице со вчерашнего дня поразила еще больше. Внезапно я понял, что Педдикорд, Райан, Маллен и Француз оставались без еды и воды с тех пор, как я видел их в последний раз. Накануне эти люди покинули меня – и порядка шести часов провели под тропическим солнцем, да и всю ночь просидели тут без сна. Все остальные продержались в таком же состоянии и того дольше – еще несколько часов сверху, несколько часов под безжалостным солнцем тропиков да на соленом ветру. От осознания этого я совершенно потерял голову. Я бегал от мужчины к мужчине, кричал на них, дергал их, бил… Никто не ударил в ответ, не ответил и даже не взглянул на меня дважды. Все нетерпеливо отмахивались – и вновь принимали прежнюю позу; даже Обринк.

Обринк, правда, чуть приоткрыл рот, словно собираясь заговорить. Я увидел его язык – сухой, весь обветренный, в белом налете.

Вернувшись к лодке, я взял пригоршню корабельных сухарей и кастрюлю с водой; со всем этим – вернулся к мужчинам. Никто не обращал внимания на еду, не проявлял никакого интереса к питью. Все, что я ни подносил к самому их лицу, оставалось незамеченным. Я не смог даже заставить этих явно измученных жаждой людей пить!.. Вылив содержимое своей фляжки в воду, я стал переходить от одного человека к другому. Даже запах виски не разбудил моряков. Все они отстраняли кружку, отталкивали меня, сопротивлялись.

Тогда, вернувшись к лодке, я нацедил неразбавленного ликера.

Никто не обратил на него внимания – не говоря уже о том, чтобы выпить.

И вот мне только и осталось, что повернуться к той каменной плите.