13 друзей Лавкрафта полностью

Сирены. Вот кем были те две женщины. Теперь я понял, кто же они такие. Теперь обе проснулись – и пели. То, что я видел в подзорной трубе, предстало передо мной куда более отчетливо. Они и впрямь походили на молодых, пышущих здоровьем женщин европейской наружности – разве что тела их были покрыты плотными, внахлест, не то чешуйками, не то короткими перьями, окрашенными, точно грудка голубя, в переливчатый розовато-серый цвет. С их голов свисала масса длинных темных прядей – отнюдь не простых человеческих волос. Представьте себе отдельные пряди страусовых перьев, каждая длиной в добрый ярд или даже больше; пряди, закручивающиеся спиралями или лежащие плашмя, глубокого сине-зеленого цвета, как хвосты павлинов или декоративных петухов. Вот что, как мне показалось, росло у этих существ на голове.

Я перешагнул через груду костей. От иных здесь осталась одна пыль. Одни останки под воздействием солнца, ветра и дождей посерели, другие – выбелились. Пять или шесть черепов я увидел в нескольких ярдах от себя – но на самом деле их было гораздо больше впереди. В какой-то момент я осознал отстраненно, что для такого нагромождения, местами достигавшего всех десяти футов в ширину и трех в высоту, потребовалось бы очень много человеческих останков. Здесь покоились, возможно, сотни тысяч жертв.

Я достал второй револьвер, взвел курок и направился к плите.

В сорока футах от нее я остановился. Я был полон решимости уничтожить монстров, чья природа лежала за гранью человеческого разумения. Я был полон решимости. Я ничего не боялся. Но я остановился. Снова и снова я стремился подойти ближе, подбадривая себя, – но не мог, не мог. Двинулся вдоль плиты – и встал где-то в сорока футах от нее, не в силах подступиться ближе. Между мной и сиренами будто пролегла стеклянная стена.

Стоя на некотором расстоянии, когда понял, что не могу подойти ближе, я попытался прицелиться в сирен из револьвера. Мои мышцы и нервы отказывались повиноваться мне. Я пытался, видит бог, всяко пытался. Но меня как-то избирательно парализовало. Я пробовал другие движения, я был способен на любой другой жест… но прицелиться в них я не мог.

Я рассматривал сирен. Особенно их лица, их замечательные, прекрасные лица – гладкие, как слоновая кость, с нежным кремовым оттенком. Я также мог видеть их уши; похожие на раковины уши, совершенно человеческие по форме, выглядывали из-под тени чудесных блестящих локонов. Сирены походили друг на друга, как сестры-близнецы: одинаковой формы лбы; мелкие, резко очерченные, но правильные и, как сказал бы какой-нибудь приходской священник, благообразные черты. Через бинокль я рассмотрел их брови – они состояли не из волосков, а из все тех же крошечных перышек или чешуек самых разных оттенков: сине-зеленых, как локоны на голове, почти черных, медово-золотистых. Глаза у сирен были темно-серо-голубые, яркие и молодые, носы – маленькие и прямые, низко посаженные, не узкие и не широкие, с изящно изогнутыми рельефными ноздрями. Малиново-красные губы – такие короткие, мелкие, но чувственно выпуклые; зубы белые, а подбородки – по-детски круглые. Сирены были прекрасны, и пение не портило их красоты. Их рты не напрягались, лишь легко и естественно приотворялись уста. Казалось, чешуя на их горлах переливается – как оперение канарейки, издающей трели. Они пели с энтузиазмом, и этот энтузиазм делал их только еще прекраснее. Но меня поразила не столько красота сирен, сколько благородство их лиц.

За несколько лет до этого я служил офицером на частной паровой яхте очень богатого аристократа. Он происходил из семьи, фанатично преданной католической церкви и всем ее интересам. Несколько австрийских монахинь из ордена, состоящего исключительно из дев благородных, собирались отправиться в Рим на аудиенцию к самому Папе Римскому. Мой сиятельный работодатель предоставил в распоряжение монахинь свою яхту, и мы встретили их в Триесте. Женщины несколько раз собирались посидеть на палубе – как на пути туда, так и на обратном. Я наблюдал за ними столько, сколько мог, потому что я никогда не видел таких человеческих существ, а повидал я на своем веку многих. Их лица, казалось, говорили о долгой родословной храбрых и благородных мужчин, нежных и непорочных женщин. На этих лицах не было и следа какого-либо зла, таившегося в их обладательницах или когда-нибудь по-настоящему на них повлиявшего. Поистине, святые лица, образцово-монашеские.