Летя вперед, я посмотрел перед собой и увидел высокий камень: он был слева от дороги! Было по-настоящему страшно, я почти оцепенел. Внезапно захотелось остановиться, внимательно посмотреть на этот камень и решить, был ли он справа или слева – а то и вовсе посреди дороги.
В замешательстве я перешел на максимальную скорость. Машина понеслась вперед, и тут случилась беда. Я потерял управление, свернул влево и врезался в большой клен.
Придя в чувство, я понял, что лежу на спине в сухой канаве. Последние лучи солнца метали копья золотого и зеленого света сквозь кленовые ветви надо мной. В первой моей мысли странным образом смешались осознание красоты природы и осуждение собственной поездки в одиночку – об этой прихоти я после жалел еще не раз. Затем мой разум прояснился, и я сел. Я оказался цел: крови не было, кости не сломаны, и, несмотря на потрясение, обошлось без серьезных ушибов.
Потом я увидел мальчика. Он стоял на краю гаревой дорожки у канавы. Коренастый, крепкого сложения, босой, в закатанных до колен штанах и желто-коричневой рубашке с открытым горлом. Ни куртки, ни шляпы на нем не было. Белокурый, с взъерошенными волосами, он был весь в веснушках и с отвратительной заячьей губой. Мальчик переминался с ноги на ногу, шевеля пальцами ног, и ничего не говорил, а только пристально смотрел на меня.
Я поднялся и пошел осматривать место аварии. Зрелище оказалось удручающее. Машина не взорвалась и даже не загорелась, но повреждения не оставляли надежды на благополучный исход. Куда бы я ни посмотрел, все выглядело разбитым сильнее, чем остальное. Лишь две мои корзины с продуктами, словно по циничной воле случая избежав крушения, лежали в стороне невредимые: даже бутылки в них не разбились.
Пока я оценивал сложившуюся ситуацию, выцветшие глаза мальчика непрерывно следили за мной, однако он не произнес ни слова. Убедившись в собственной беспомощности, я выпрямился и обратился к нему:
– Далеко ли до мастерской?
– Восемь миль, – ответил он. У мальчика был тяжелый случай волчьей пасти, и я едва сумел разобрать, что он сказал.
– Можешь отвезти меня туда? – спросил я.
– Тут некому везти, – отозвался он. – Ни лошадей, ни коров нет.
– А до ближайшего дома далеко? – продолжил я.
– Шесть миль, – ответил он.
Я посмотрел на небо. Солнце уже село. Взглянул на часы: было семь тридцать шесть.
– Можно заночевать в вашем доме? – спросил я.
– Можете зайти, если хотите, – сказал мальчик, – и поспать, если сможете. Дом неухожен, мама три года как умерла, а папа уехал. Есть нечего, кроме гречневой муки и протухшего бекона.
– У меня еды вдоволь, – ответил я, берясь за корзину. – Только понесешь ту корзину, хорошо?
– Вы можете зайти, если считаете нужным, – сказал он, – но вам придется самому нести свои вещи.
Мальчик говорил не грубо, не резко, а будто мягко сообщая о безобидном факте.
– Хорошо, – сказал я, поднимая вторую корзину, – показывай дорогу.
Двор перед домом был очернен тенями дюжины необъятных айлантов. Под ними росли небольшие деревца, а подле них пробивалась сырая поросль высоких рядов густой, лохматой, спутанной травы. К дому вела узкая, извилистая тропа, по-видимому некогда служившая дорожкой для экипажей, однако ею более не пользовались, и она заросла травой. Даже здесь пробивалось несколько ростков айланта, и воздух отдавал неприятным запахом его корней и стойким ароматом цветов.
Дом был выложен из серого камня, и такой же окрас приобрели выцветшие зеленые ставни. Вдоль фасада на небольшом возвышении размещалась веранда без балюстрады и перил. На ней стояло несколько ореховых кресел-качалок. На крыльцо выходило восемь закрытых ставнями окон, а меж ними – широкая дверь с маленькими фиолетовыми стеклами по обе стороны и фрамугой сверху.
– Открой дверь, – сказал я мальчику.
– Сами откройте, – ответил он, без неприязни, без оскорблений, однако таким тоном, что нельзя было не принять его предложение как само собой разумеющееся.
Я поставил корзины и осмотрел дверь: она была закрыта на защелку, но не заперта. Распахнувшись с ржавым скрежетом петлей, на которых непрочно висела, она, поворачиваясь, оцарапала пол. В проходе пахло плесенью и сыростью. Внутри с обеих сторон показалось еще несколько дверей, и мальчик указал на первую справа.
– Можете занять ту комнату, – сказал он.
Я открыл дверь. В сумраке от переплетенных снаружи деревьев, навеса над верандой и закрытых ставней я мало что мог различить.
– Принеси-ка лучше лампу, – сказал я мальчику.
– Лампы нет, – тотчас ответил он. – И свечей нет. Обычно я ложусь спать до темноты.
Я вернулся к «останкам» своего транспортного средства. От всех четырех моих ламп остались лишь груды металла и стеклянные осколки. Фонарь раздавило всмятку. Зато я всегда носил свечи в чемодане. Их я нашел треснувшими и помятыми, но они все еще остались пригодными. Я принес чемодан на крыльцо, открыл его и достал три свечи.
