Войдя в комнату, я увидел, что мальчик стоял там же, где я его оставил. Я зажег свечи. Стены были побелены, пол голый. Здесь пахло плесенью, но кровать выглядела свежеприготовленной и чистой, хотя на ощупь была холодной и влажной.
Смазав свечу парой капель ее же воска, я установил ее на уголок жалкой, слегка расшатанной конторки. В комнате больше ничего не было, кроме двух стульев с плетеными сиденьями и небольшого столика. Я вышел на крыльцо, занес чемодан, положил его на кровать, поднял все оконные рамы и раздвинул ставни. Затем попросил мальчика, который молча стоял на месте, показать мне кухню. Он повел меня прямо через холл в заднюю часть дома. Кухня оказалась велика, но из мебели были только сосновые стулья, лавка и стол.
Я прикрепил две свечи к противоположным концам стола. На кухне не нашлось ни печи, ни плиты – лишь большой очаг, пепел в котором имел такой запах и вид, словно пролежал там целый месяц. Дрова в сарае оказались достаточно сухими, но даже они отдавали несвежим запахом подвала. Топор и резак пусть были ржавые и незаточенные, но сгодились, так что вскоре я смог разжечь огонь. К моему изумлению, несмотря на жаркий вечер середины июня, мальчик, изобразив на своем безобразном лице кривую улыбку, склонился почти к самому пламени и, выставив вперед руки, принялся спокойно греться.
– Тебе холодно? – спросил я.
– Мне всегда холодно, – отозвался он, еще ближе наклоняясь к огню, отчего, как мне казалось, должен был непременно обжечься.
Я оставил мальчика в таком положении и отправился искать воду. Насос обнаружился в рабочем состоянии и с еще не высохшим клапаном, но мне понадобилось приложить огромные усилия, чтобы наполнить две прохудившиеся бадьи, которые я нашел рядом. Вскипятив воду, я занес корзины с крыльца. Затем вытер стол и выставил свою еду: холодную курицу, холодную же ветчину, белый и серый хлеб, маслины, джем и пирог. Когда жестянка с супом нагрелась и сварился кофе, я придвинул к столу пару стульев и позвал мальчика, чтобы он присоединился ко мне.
– Я не голоден, – сказал он. – Я уже поужинал.
Таких мальчиков я еще не видывал. Все знакомые мне мальчишки были крепкими едоками, всегда готовыми поесть. Я сам чувствовал голод, но почему-то, когда я притронулся к еде, аппетит пропал и она едва приходилась мне по вкусу. Вскоре я закончил ужин, накрыл огонь, задул свечи и вернулся на крыльцо, где опустился в одно из кресел-качалок и закурил. Мальчик тихо проследовал за мной и уселся на доски крыльца, прислонившись к колонне и спустив ноги на траву.
– Чем ты занимаешься, – спросил я, – когда отца нет?
– Просто слоняюсь вокруг, – сказал он. – Валяю дурака.
– Далеко ли до ближайших соседей? – спросил я.
– Соседи сюда не ходят, – сообщил мальчик. – Говорят, боятся призраков.
Такой ответ меня не слишком потряс: это место имело все черты дома, населенного призраками. Я дивился лишь манере мальчика говорить, словно сообщая факты, как если бы он утверждал, что соседи всего-навсего боятся злой собаки.
– Ты когда-нибудь видел здесь призраков? – продолжал я.
– Никогда не видел, – ответил он легко, будто я спрашивал о бродягах или куропатках. – Никогда не слышал. Иногда словно чувствую, что они рядом.
– Боишься их? – спросил я.
– Не-а, – заявил мальчик. – Я не боюсь призраков, я боюсь кошмаров. У вас бывают кошмары?
– Очень редко, – отозвался я.
– А у меня бывают, – ответил он, – у меня всегда один и тот же кошмар: как большая свинья, большая, как бык, хочет меня съесть. Просыпаюсь с таким страхом, что хочу бежать. А бежать некуда. Опять засыпаю, а сон повторяется. Просыпаюсь еще более испуганный, чем прежде. Папа говорит, это от гречневых лепешек, что летом ел.
– Ты, наверное, когда-то раздразнил свинью, – сказал я.
– Ага, – ответил мальчик. – Дразнил большую свинью, когда держал одного из ее поросей за заднюю ногу. Долго дразнил. Собрал их всех в загоне и некоторых забил. Я бы хотел, чтобы этого тогда не случилось. Иногда этот кошмар бывает у меня по три раза за неделю. Хуже, чем сгореть живьем. Хуже призраков. Да, я тут чувствую призраков.
Мальчик не пытался меня запугать. Просто выражал свои мысли – таким тоном, будто говорил о летучих мышах или комарах. Я не отвечал, но, сам себе дивясь, понял, что невольно слушаю. Я докурил трубку. Курить больше не хотелось, но и желания ложиться спать не ощущалось: мне было удобно на своем месте, несмотря на неприятный запах цветущего айланта. Я вновь набил трубку и, сделав затяг, каким-то образом ненадолго задремал.
Я проснулся от того, что легкая ткань коснулась моего лица. Мальчик сидел все в той же позе.
– Это ты сделал? – резко спросил я.
– Я ничего не делал, – возразил он. – А что?
– Будто сетка от комаров скользнула по моему лицу.
– Это не сетка, – заявил мальчик. – Это вуаль одного из призраков. Некоторые из них дуют на вас, другие трогают своими длинными холодными пальцами. А эта, которая проводит вуалью по вашему лицу… я обычно думаю, что это мама.
Он говорил с неприступной убежденностью ребенка из «Нас семеро». Я не нашелся что ответить и встал, чтобы уйти спать.
