13 друзей Лавкрафта полностью

Тень не сходила с двери, черневшей в глубине арочного проема подобно бездонному глазу под насупленной бровью. Площадка перед ней была широкой и обшитой панелями, тяжелые перила на резной балюстраде сбегали вниз по темной лестнице, изгибаясь от пролета к пролету, мимо дверей – ко внутреннему двору и далее на улицу. Все двери были так же черны, но эта отличалась от остальных. Верхняя площадка казалась самой светлой благодаря мансардному окну, и, возможно, лишь из-за сильного контраста этот единственный дверной проем зиял такой грозной чернотой. Двери внизу открывались и закрывались, хлопали или оставались приоткрытыми. Мужчины и женщины проходили сквозь них, за иными дверьми были слышны разговоры и людской шум, порою – смех или отрывок песни, но дверь на верхней площадке неделями и месяцами стояла закрытой, и за ней царило безмолвие. Ибо, по правде говоря, logement[12] за этой дверью имел дурную славу и пустовал уже многие годы. Задолго до появления в ней последнего жильца комната вызывала у остальных страх и отвращение, а конец, постигший этого жильца, нисколько не прояснил морок этого места.

Дом был стар настолько, что его обветренный фасад наверняка застал кровопролитие Варфоломеевской ночи, а про́клятая комната вполне могла получить свою дурную славу в тот же смертный час. Впрочем, история Парижа полна жестокости, и с той поры, как старый особняк изменился и похорошел, обратившись в hôtel одного могущественного дворянина, почти любой год на протяжении столетий мог запятнать эту верхнюю комнату, сделав ее ненавистным пристанищем теней. Сам повод давным-давно позабылся, но факт оставался непреложным: разыгрался в действительности в этой комнате некий кошмар ancien régime[13], чудовищный ужас или нет, того уж никогда не узнать, однако никто в ней не жил и не задерживался дольше необходимого за ее черной дверью. Можно предположить, что еще живые воспоминания о судьбе того одинокого постояльца как-то влияли на подобное отношение – и, по правде говоря, его конец был воистину зловещим, но еще задолго до этого комната оставалась заброшенной и пустовала. Жилец тот, не обращая внимания на всеобщее смятение перед ней, лишь воспользовался им, чтобы снизить арендную плату. И он же чуть позднее застрелился, пока полиция стучалась в его дверь, чтобы арестовать по обвинению в убийстве. Как я уже сказал, его судьба могла лишь упрочить отвращение к этой комнате, но не она была его причиной. С тех пор минуло десять лет, если не больше, и немногочисленные предметы мебели того жильца вынесли и продали, ничем не заменив после.

Когда вам двадцать пять лет, вы здоровы, голодны и бедны, вас вряд ли отпугнут от дешевого жилья обыкновенные косые взгляды, как того можно было бы ожидать при иных обстоятельствах. Эттуотеру было двадцать пять лет, он был вполне здоров, временами голоден, а уж нуждался постоянно. Он переехал в Париж, ибо верил, памятуя былые студенческие дни, что житье здесь выйдет дешевле, чем в Лондоне. Да и вряд ли здесь он продаст меньше картин, так как еще ни одной не продал вовсе.

Место ему показал консьерж соседнего дома. Своего консьержа в доме с комнатой не было, хотя входная дверь день и ночь стояла нараспашку. Служащий говорил мало, но его удивление намерениями Эттуотера было очевидным. Месье – англичанин? Да. Logement удобен, хоть и расположен на верхнем этаже, и наверняка грязноват, так как его давно не занимали. Очевидно, служащий не собирался просвещать ни о чем не подозревающего иностранца касательно репутации самого жилья. К тому же он мог рассчитывать на скромное вознаграждение от домовладельца – которое, впрочем, и вправду обещало быть весьма скромным, учитывая мизерную ренту.