13 друзей Лавкрафта полностью

Обе они умерли, по определению доктора, от истощения вследствие недостатка пищи. Женщина на постели, питавшаяся несколько лучше, умерла на один или два дня раньше. У другой заметно было такое сужение пищеварительных органов, какого доктор не встречал никогда раньше в практике. Было произведено судебное следствие, улица стала знаменита на целый день. Даже газеты поместили рисунки с изображением домика, передовые статьи требовали отмены чего-то… Потом все вошло в колею. Неизвестно, выручил ли мистер Крауч за восковые плоды и оконные занавеси причитавшуюся ему квартирную плату за две недели.

Перевод с английского Александры Анненской[17]

Более нетипичный для Ирвина Шрусбери Кобба (1876–1944) рассказ, чем «Рыбоголовый», трудно себе представить. Впрочем, как посмотреть: на своем почти сорокалетнем литературном пути Кобб обращался к жанру хоррора всего-то трижды – и все три рассказа, представленные ниже, оказали огромное влияние на Лавкрафта. Они же, к большому удивлению самого автора, вошли в золотой фонд американской литературы ужасов.

Кобб был преуспевающим журналистом, киноактером, сценаристом, автором свыше трехсот рассказов и как минимум шестидесяти произведений крупной формы. Наиболее характерная особенность его рассказов – добродушный юмор в духе О. Генри и Марка Твена, так что даже детективы обычно обходятся без убийств (а Кобб – мастер и детективного жанра, создатель судьи Приста, сквозного героя множества историй, действие которых происходит в американской глубинке). Его общественные взгляды тоже были не слишком типичны для Америки первой половины XX века: Кобб с презрением относился к расизму и антисемитизму, практически в той же степени не терпел модное увлечение мистикой, а его религиозное свободомыслие доходило до атеизма. Во всем этом он с Лавкрафтом точно не сошелся бы. Однако почетное место рассказов Кобба в жанре хоррора подтверждено не только мнением Лавкрафта и вот уже более века никем не оспаривается.

Болото называли Литтл-Ниггервул, чтобы не путать с Биг-Ниггервул, лежавшим по другую сторону реки. Перейти его могли только те, кто хорошо знал местность; это был протяженный участок рыжеватой грязи и такой же воды, миль четырех в длину и примерно двух в ширину; с обилием кипарисов и чахлых болотных дубов, окаймленных зарослями камыша и буйных сорняков; а в одном месте, где поперек проходил хребет, болото искривлялось, точно старая челюсть, и толстые мертвые стволы торчали там плотными рядами, напоминая зубы. Из живности в нем обитали только змеи, комары да немногие болотные и плавающие птицы, а в вышине – те крупные дятлы, коих деревенские кличут «древесными петухами». Будучи крупнее голубей, эти особи с яркими хохолками и острыми хвостами подолгу и без особой системы перелетали от коряги к коряге – всегда оставаясь слегка в недосягаемости для случайного гостя – и издавали пронзительный крик, столь хорошо соответствовавший обстановке, что запросто мог сойти за голос самого болота.

С одной стороны Литтл-Ниггервул стекал шафрановыми водами в вяленький ручей, где летом плодились утки, а с другой – внезапно упирался в естественный высокий берег вдоль окружной магистрали. Болото подступало к самой дороге и тянулось к ней каймой из камыша и сорняка, будто бы бросая вызов добротным угодьям, что раскинулись сразу за ограждением. Стояла середина лета, и под властью зноя эта водная растительность источала запах до того резкий, что его едва возможно было вынести. Притом росла она плотной завесой, образуя глухую зеленую стену выше человеческого роста.