Но ровно в эту минуту Сарыч-с-колокольчиком направлялся в противоположную сторону. Может, он следил за сквайром? Разумеется, нет! Его траектория могла совпасть с тем путем, что проделал сквайр, лишь волей случая. Но, дабы в том удостовериться, он внезапно свернул с тропы в заросли высокой травы, и испуганные кузнечики разлетелись перед ним веерообразными стайками.
Сквайр оказался прав: то была лишь случайность. Сарыч-с-колокольчиком также свернул, но в другом направлении, резко при этом звякнув, и, усиленно замахав крыльями, за минуту-другую скрылся из виду за деревьями на западе, так что его стало не слышно.
Сквайр снова пропустил обед и долго просидел в раздумьях на своей передней галерее. Сарычей в небе больше не появлялось, ни с колокольчиком, ни без – где-то они наконец осели на землю, и это несколько утешало измученный разум Гатерса. Впрочем, это отнюдь не значило, что в его мыслях не осталось тревог. Хотя он выглядел спокойным и его задумчивый вид вполне соответствовал самому пожилому судье в округе, но внутри что-то непрестанно терзало его нервы, точно белые червячки во внешне крепких орехах. Время от времени едва заметный мышечный спазм сокращал складку у него под подбородком. Сквайр никогда не слышал о той пьесе, прославленной единственно благодаря задействованной в ней знаменитости. Жертвой убийства там тоже выступал разносчик, а колокольчик гремел неумолимым звоном раскаяния в ушах убийцы. Поскольку Гатерс был добросовестным прихожанином, знать актеров ему не требовалось, и посему он был избавлен от лишних угрызений совести. Ему доставало неприятностей и без того.
В ту ночь, как и в предыдущую, старику снились беспокойные сны. В них он слышал, как что-то стучало по медной поверхности. И затем этот сон сбылся. Как только забрезжил рассвет, сквайр выбрался из постели и, прошлепав голыми ступнями по полу, приблизился к окну и выглянул наружу. Едва различимый в розоватом свете, Сарыч-с-колокольчиком взмахнул крыльями точно над крышей сквайра и направился на юг, в сторону болот, заодно прочертив в воздухе прямую линию между убийцей и жертвой – во всяком случае, так показалось наблюдателю, отчего его тотчас охватила дрожь.
Пригнувшись в желтоватой болотной воде, что доставала ему до колен, сквайр держал взведенное ружье, заряженное и готовое стрелять, ожидая, когда убьет птицу, ныне ставшую для него олицетворением вины, опасности и нескончаемого страха. Его донимали комары, со всех сторон квакали лягушки. На коряге почти совсем над Гатерсом сидел дятел и наблюдал за ним. Стрекозы, подвижные, продолговатые насекомые с бронзовыми туловищами и тонкими крыльями, сновали туда-сюда, точно живые челноки. Другие сарычи перелетали туда и обратно, но сквайр все ждал, позабыв о судорогах в своих старческих конечностях и неудобстве от воды в ботинках.
Спустя какое-то время послышался звон. Он раздавался все ближе, пока Сарыч-с-колокольчиком не возник сверху менее чем в шестидесяти футах, замаячив прекрасной мишенью в виде черной тушки на фоне синевы неба. Сквайр прицелился и выстрелил, оба ствола рявкнули одновременно, и его окутал туман густого порохового дыма. Сквозь дым он увидел, как птица накренилась, резко звякнув колокольчиком, но затем выправилась и улетела, да так быстро, что звон стих почти мгновенно. Два длинных пера медленно опустились к воде, ошметки пыжей и клочья зеленых листьев осыпали сквайра дождем.
Старик отбросил разряженное ружье – то плюхнулось в воду и исчезло; затем поспешил выбраться из болота, насколько позволяли его трясущиеся ноги, забрызгивая себя грязью и водой до самых бровей. Перепачканный, судорожно дыша и дрожа, весьма подозрительного вида, Гатерс прорвался сквозь завесу сорняков и неуверенно выбрался на открытое место. Здесь вся его осторожность исчезла – но серая дорога была пуста, как и поле вдоль нее. Казалось, во всем мире не было никого, кроме одного лишь сквайра.
Лишь перейдя поле, Гатерс вернул самообладание. Нарвав руками травы, он очистился от покрывшей его болотной грязи; но белый червячок, что терзал его нервы, теперь превратился в холодную змею, что обвила его сердце и сжимала все крепче.
Убить Сарыча-с-колокольчиком сквайр попытался на третий день. На утро же четвертого по-прежнему стояла жара, на небе не виднелось ни облачка, а у дома Гатерса раздался грохот колес – и кто-то его окликнул. Выйдя на галерею из самой дальней и темной комнаты, где он лежал, растянувшись на кровати, сквайр, заслонив глаза от яркого света, увидел констебля собственного судебного участка. Тот сидел в двуколке у ворот и ждал его.
Медленно, почти неохотно старик спустился на тропинку. Чрезмерно склонив голову набок, он приобрел внимательный вид, но констебль, похоже, не замечал в его поведении ничего странного, всецело поглощенный новостью, какую приехал сообщить. Посему он выложил свое донесение безо всяких предисловий.
– Утро доброе, сквайр Гатерс. На Литтл-Ниггервуле нашли мертвое тело – и вы нужны.
