Спереди к забору было привязано не меньше дюжины лошадей, хвостами отмахивавшихся от мух; а на галерее собралось несколько мужчин в рубашках с короткими рукавами. Из-за угла выглядывала пожилая негритянка в бандане и старой мужской фетровой шляпе с опущенными полями поверх. Вокруг, беспокойно принюхиваясь, бродили тощие собаки.
Не успел еще констебль остановить лошадь, как Гатерс соскочил с двуколки и поспешил по дорожке, гораздо шустрее, чем ходил обычно. Собравшиеся на крыльце чинно поприветствовали его, как и подобает в таких случаях. Позднее иные вспомнили выражение в глазах сквайра, но тогда они не придали этому особенного значения.
Несмотря на всю свою торопливость, Гатерс, о чем также припомнили позднее, вошел едва ли не последним; но прежде того он остановился и оглядел безоблачное небо, точно высматривал признаки дождя. Затем устремился вслед за остальными, кто прошел гуськом по узкому коридору, громко скрипя тяжелыми рабочими ботинками по голому полу, и очутился в просторной комнате, где, помимо прочего, стояла кровать с пуховой периной и домашним орга́ном – это была лучшая комната Бристоу, ныне предоставленная в распоряжение представителей закона, дабы те проводили в ней расследование. Сквайр уселся на самый большой стул в центре, перед камином, чья решетка была завалена увядающими стеблями спаржи. Констебль важно занял место сбоку от председателя. Остальные расположились где придется, сидя или стоя, – все, кроме шестерых, что прижались спиной к стене; их сквайр принял за коронерское жюри.
Поведение Гатерса выдавало спешку, и предварительные приготовления он вел с беспокойной настойчивостью. Жена Бристоу принесла кувшин с водой и тыкву, и, прежде чем она успела выйти за дверь, сквайр, уже принявший у жюри присягу, вызвал первого и, судя по всему, единственного свидетеля – старшего сына Бристоу. Мальчик, весь в замешательстве, ерзал, сидя перед старым судьей на плетеном стуле. Все присутствующие, за исключением лишь одного-двух, уже слышали его рассказ с десяток раз, но теперь, когда его надлежало повторить под присягой, внимали, склонив головы, точно им вот-вот откроется нечто совершенно новое. Все взгляды были устремлены на мальчика; никто не смотрел на сквайра, также мрачно склонившего голову и приготовившегося слушать.
Свидетель начал рассказ. Но едва он успел произнести несколько слов, как сквайр издал громкий, неприятный вопль и, вскочив со стула, отпрянул назад, выпучив глаза, а складки на его шее так задрожали, словно решили зажить собственной жизнью. Констебль, изумленный, подался в его сторону, отчего они крепко стукнулись друг о друга и упали – оба очутившись на четвереньках перед самым камином.
Констебль высвободился и кое-как поднялся, оказавшись теперь на корточках; Гатерс же оставался на полу и лежал ничком, шлепая ногами по спарже и тем самым воплощая собою неуправляемый, животный страх. И только теперь его сдавленные крики превратились в членораздельную речь.
– Это я сделал! – разобрали присутствующие его вопли. – Это я! Я признаю: я его убил! Он хотел разрушить мою семью, а я завел его в Ниггервул и убил! У него в спине найдете дыру. Я это сделал – о да, и я расскажу все о том, как это случилось, если только не подпустите ко мне эту тварь! О господи боже! Неужели вы не слышите? Он приближается, он летит за мной! Прогоните его… – Его голос сорвался, и старик, обхватив голову руками, покатился по цветастому ковру.
Теперь все услышали то, что сквайр различил прежде всех, – коровий колокольчик: звон его раздавался все ближе, уже в самом коридоре снаружи. Звук словно плыл по воздуху. Не было слышно скрипа шагов по расшатанным доскам – и колокольчик дрожал быстрее, чем если бы висел на шее коровы. Когда звук подобрался к самой двери, сквайр Гатерс просунул голову под стул.
Дверь распахнулась. В проеме стоял босоногий, полуголый негритенок и серьезно глядел на всех. Обеими своими хилыми ручонками он гордо размахивал ржавым коровьим колокольчиком, что нашел во дворе.
В 1819 году по африканской охотничьей тропе, ведущей в Момбасу, шла вереница из двадцати одного чернокожего раба. В этой связи слово «вереница» использовано намеренно, ибо все двадцать один были связаны друг за другом, точно рыбы на веревочке. Только в случае рыб ее продели бы через жабры, а эти черные просто находились в единой связке.
Они были закованы в цепь, державшую их за ошейники. Железная цепь в четыре фута свисала с такого ошейника спереди и сзади, соединяя каждого раба с идущими спереди и сзади. Она оставляла свободными лишь ноги, чтобы идти, и руки, чтобы тащить груз – если таковой имелся, – а еще чесаться или бить себя в грудь от бессилия; во всех прочих отношениях цепи сковывали движения.
