В протекторате Великобритании и южнее, у оконечности материка, носорогов продолжали убивать, даже при таком размере и весе. Но сотню лет назад, в 1819 году, они, конечно, убегали, а повадки их считались, верно, столь же неопределенными. За столетие или около того нрав носорогов не слишком-то успел измениться. И нрав их, и облик остались теми же, что в день, когда только возникли – когда носорог явился из первобытного тумана, весь в своей толстой морщинистой коже.
Зверь, напавший на отряд, оказался огромным и злостным. Очевидно, его раздразнил звук приближающегося конвоя: шлепанье босых ног по утоптанной тропе, лязг металлических оков, треск хорошо прицеленных ударов хлыстом и мучительные визги жертв, чья плоть содрогалась и сжималась от его касания. Охотники с давних времен рассказывали, что от рассерженного самца носорога можно ждать чего угодно. В его рогатую, кожистую голову может взбрести, к примеру, что он должен бежать прочь от одинокого путника или во внезапном приступе слепой ярости – напасть на целую экспедицию. Но что бы сей зверь ни вздумал, он так и поступал, выпячивая спину и устремляясь с невероятной быстротой для существа столь неуклюжего, во всяком случае – кажущегося таковым в состоянии покоя. Он мчался вперед неодолимо, сокрушительно, точно разящий снаряд; неистовый, бесстрашный, дьявольский; более похожий на машину, чем на животное, точно чудовищный механизм, а не создание из плоти и костей.
Так случилось и конкретно с этим носорогом, в эту самую минуту ринувшимся на конвой с рабами. Он показался из своего лежбища, что было ярдах в двухстах слева от тропы, ровно в тот миг, когда незваные гости, нарушившие его покой, с ним поравнялись. Раз или два зверь рявкнул, принюхался, а потом, опустив голову так, что почти коснулся нижней губой земли, двинулся на путников под прямым углом, резко, яростно фыркая, напоминая издаваемыми звуками паровой свисток.
Для арабов этого сигнала оказалось достаточно. Они сразу же бросились врассыпную, устремившись в высокие заросли и к немногочисленным деревьям, что росли неподалеку. Из личного опыта и из услышанных историй они знали: если убраться с пути зверя, тот вряд ли свернет со своего курса и не будет преследовать их по отдельности – разве что запах кого-нибудь из них сообщит ему нечто такое, чего не могли открыть глаза. Но и несмотря на это, арабы бросились к деревьям с отчаянным намерением на них взобраться.
Как бы скоро все ни случилось, рабы тоже быстро поняли, что им грозило. В эти безумные полминуты или около того они совершили множество бесполезных, бесцельных движений. Они бормотали и визжали, боролись со своими оковами, вытягивали цепь во всю длину, надеясь убежать от угрозы, затем сбивались в кучу, запутываясь и снова разбредаясь от центра, пока на какой-то миг не возникла эта трагическая гротескность, точно плод ночного кошмара, – десять связанных черных фигур, пытающихся двигаться в одном направлении, и еще десять – в противоположном; каждая из групп своими безумными усилиями сопротивлялась намерению другой; между ними же, будто связующим звеном в этом дурацком, нелепом перетягивании каната, приплясывала, словно марионетка, фигура темнокожего мужчины. Ему уже почти свернули шею, его тело корчилось и выгибалось, ноги оторвались от земли, а глаза вылезли из орбит, когда он в упор уставился на бесформенную смертоносную массу, низвергшую его.
Носорог поразил эту удобную цель точно в яблочко, проткнув ее более длинным из двух своих рогов. На мгновение арабы, наблюдавшие за всем этим из-за деревьев, узрели еще более фантастическую диковину, чем минутой прежде. Впереди они увидели морду зверя, высоко задранную кверху с насаженным на рог гаденышем, а влево и вправо от этой бугристой вершины волочился, наклоняясь, жесткий V-образный зубец – сорока футов от края до края, с обеих сторон состоящий из голых тел, равномерно распределенных: десять слева и десять справа. Шеи их чрезмерно вытянулись, а головы повернулись в одну и ту же сторону, тела подались назад, руки свисали за спинами, ноги были отведены и удерживались горизонтально земле с помощью силы, что подняла этих бедолаг и несла теперь вперед. Со стороны это могло показаться клином черных гусей, выстроившимся вдоль бортов быстроходного судна.
Это «треугольное зрелище» продлилось лишь несколько кратких мгновений. Затем движущаяся фаланга потеряла форму, опрокинулась, смешалась и рухнула на траву, когда носорог, освободив голову от того, что ее нагромождало, резко развернулся и стал бодать и топтать беспорядочную массу у себя под ногами, после чего, шумно фыркая, исчез из виду.
