Арабы, рассредоточившись, осторожно вернулись на тропу. Урон их имуществу оказался еще более тяжелым, чем они опасались. Они потеряли почти все. Раба посередине почти разорвало на куски, в груди зияла огромная дыра, а на боку, куда зверь, маневрируя, ударил его, плоть была содрана с ребер, точно филе с трески. Кое-какие потери арабы, конечно, ожидали, и это было вполне естественно. Но товарищи убитого посередине также не остались в живых. Ни одна петля палача не ломала позвоночник так быстро, как железные ошейники неудачливых пленников, встретивших такой удар. И рабы лежали со сломанными шеями, сваленные в кучу.
На первый взгляд казалось, что погибли все. Но далее выяснилось, что кое-что вернуть все же было возможно. Раб, чье место находилось в самом конце цепи, еще дышал. Грудь его была разбита, подбородок сломан, а плечи изрезаны жесткими травинками, по ковру из которых его проволокло. Зато шея не была свернута, как у остальных двадцати. Вскоре он издал стон и зашевелился.
Каким образом он избежал общей участи, оказалось вполне объяснимым. В силу того, что раб шел в конце цепи, рывок, убивший остальных, достиг его лишь с одной стороны, а именно – спереди; к тому же на нем не висело груза, способного переломить позвоночник. Ровно перед тем, как столкнуться с носорогом, раб либо догадался схватить обеими руками цепь в нескольких бесценных дюймах от своей шеи, либо просто сделал это бессознательно. Как бы то ни было, это послужило ему спасением. Его пальцы до сих пор не выпускали цепь. Теперь же, когда один из арабов толкнул его ногой, раб сел.
Едва ли его жизнь еще чего-то стоила. От страха бедняга совсем потерял рассудок и продолжал тянуть ошейник, чтобы отодвинуться подальше от груды мертвецов, связанных с ним одной цепью. Он бесконтрольно, неразборчиво выкрикивал слово, арабами принятое за название носорога. Тем не менее они решили взять его с собой: лучше спасти хоть что-то, чем остаться вовсе ни с чем.
С помощью особых манипуляций лезвиями ножей – их ни к чему описывать тут подробно – арабы восстановили свои поврежденные крепежи и, подняв ошеломленного недоумка на ноги, продолжили прерванный поход всемером – вместо прежних двадцати семи. Они шли налегке и поэтому продвигались скоро. В ту ночь они обогнали на месте стоянки более многочисленную группу под командованием своего шейха, сопровождаемую португальским комиссионером. Поведав свою историю, арабы бросили остаток своего товара к основной партии, чтобы его переправили в Момбасу. Там выжившего раба вместе с новыми товарищами посадили на дау и отправили к назначенному месту высадки. Молодого, трудоспособного и в хорошем состоянии, если не считать неизбывного испуга, раба обменяли по рыночной цене на долговязого шкипера-янки, у себя в штате Мэн служившего церковным дьяконом и считавшегося порядочным гражданином.
Переживший носорожий гнев одиночка, сменив ошейник на кандалы на запястьях и лодыжках, оказался с сотнями себе подобных на палубе быстроходного клиппера американской постройки. Справившись с этим, капитан Хозия Пламмер и его команда, набранная из хороших и честных людей, подняли якорь и направили судно к далекому причалу на родной земле, в своем краю свободы.
Средний Путь, как его тогда называли, не отметился происшествиями, а смертность среди живого груза не превысила обычный уровень. Успешно ускользнув от британских и американских военных кораблей, якобы осуществляющих надзор за подобными судами, в назначенный час капитан бросил якорь в одном устье, хорошо скрытом за неким островом между Чарльстоном и саванной. Здесь он передал свой груз – вернее, ту его часть, что пережила плавание, – и, взяв у получателей крупную сумму денег, направился вверх по побережью в сторону благочестивого новоанглийского городка Портленда, чтобы отдохнуть и совершить благодарственный молебен. Ведь, заметьте, наш капитан Хозия Пламмер был человеком не только праведным, но и благодарным.
В 1920 году мистер Дж. Клейборн Бриссо вел жизнь джентльмена-пенсионера близ Смиттауна, Лонг-Айленд. Было известно, что он родом с Юга, однако говорил старик с едва различимым южным акцентом. Услышав его, вы сказали бы, что он происходил из какой-нибудь благородной семьи из Новой Англии. Впрочем, когда он тараторил или волновался, в его речи проскальзывала особенность – или, как сказал бы химик,
