Казалось, мистер Бриссо не сохранил никакой связи с тем краем, где родился. При всем своем состоянии, а оно было довольно внушительным, он ни разу не посетил Юг, где его и сколотил, и вообще редко упоминал те места. Как не упоминал и кого-либо из своих земляков, будь то живых или мертвых. При этом он не входил ни в Южное общество Нью-Йорка, ни в какое-либо из обществ штата. Ребенком он едва ли мог избежать дружбы с чернокожими детьми или хотя бы наличия чернокожей няни, но теперь в его хозяйстве негров не водилось – что считалось несколько необычным, если вспомнить, что переселенцы с Юга, как правило, склонны держать цветную прислугу. Но мистеру Бриссо камердинером служил француз, а поваром – армянин, чьи приправленные специями и маслом блюда ему весьма нравились; шофер – итальянец во втором поколении, садовник – шотландец, а служанками обычно работали молоденькие ирландки.
Мистер Бриссо вел довольно уединенный образ жизни, можно было даже назвать его затворником. Если же он путешествовал, то делал это в одиночку – лишь со своим камердинером и иногда с шофером. То есть спутника, с кем он держался бы на равных, у него не имелось. Недурно знавший Европу, особенно Южную, объезженную им вдоль и поперек, из родной земли он видел лишь узкую полоску Восточного побережья. В молодости мистер Бриссо женился, но спустя год или два после свадьбы они с супругой, ныне покойной, расстались и потому жили порознь. У них родился один ребенок и, судя по расплывчатым слухам, выжил, хотя отец, насколько было известно, никогда о нем не говорил. По одному из сообщений, ребенок страдал от особого недуга или порока, из-за чего отец куда-то его упрятал. Но это были лишь домыслы: им не хватало доказательств.
Не вступал мистер Бриссо и в клубы. Судя по всему, у него совсем не было ни близких, ни какого-либо доверенного лица – разве что нью-йоркского юриста мистера Сайруса Х. Тайри можно было таковым счесть. Его знакомство с соседями по Лонг-Айленду, по большей части – людьми утонченными и состоятельными, было в основном шапочным. Сказать по правде, никто не мог назвать этого замкнутого и отстраненного джентльмена своим другом. Для такого рода отношений он предпочитал преимущественно иностранцев, особенно французов. Время от времени его посещал какой-нибудь иностранный гость. Больше мистер Бриссо никого не принимал, а сам оказывал внимание лишь немногим приглашениям. Возможно, ему претила терпимость, свойственная типичному образованному французу, или расовая свобода от предрассудков, сковывающих столь многих из нас. Или же, быть может, его предпочтения объяснялись тем, что поскольку он носил французскую фамилию, то, вероятнее всего, по мере крайней по одной линии имел романское происхождение – и наследуемое свойство характера склоняло его искать общества людей с такими же корнями.
Мистер Бриссо любил музыку, сам неплохо играл на пианино и еще лучше пел. Причем музыку он также неизменно предпочитал французскую и немецкую. Наши же народные песни, как и более изысканные произведения, казалось, не увлекали его вовсе. Что касается его внешности и прочего, то он являл собою полного мужчину средних лет и среднего роста, с прямыми темными волосами, довольно нежными чертами, задумчивыми карими глазами и сдержанными, робкими манерами. Словно обладая ярко выраженной индивидуальностью, мистер Бриссо стремился ее подавить, спрятать подальше от людей так же, как прятался сам. Носил он всегда простую, темную одежду хорошего покроя, но вместе с тем обязательно был в ярком галстуке, а пальцы его украшали тяжелые кольца с драгоценными камнями; эти пестрые вкрапления в сочетании с его внешностью и мрачным в остальном нарядом представлялись удивительно неуместными.
Вполне естественно, что для своих соседей мистер Бриссо служил объектом немалого интереса. Его обсуждали c легким, сдержанным любопытством и, вероятно, строили мифические, а то и весьма фантастические теории, пытаясь объяснить ими его поступки. И когда однажды он явился на любительские скачки в усадьбе Блэкберна, что примыкала к его собственной, это вызвало лишь вежливое удивление.
Тогда в усадьбе гостил судья Мартин Сильвестр, до назначения на должность бывший членом нижней палаты Конгресса, а еще раньше – вице-губернатором одного из южно-атлантических штатов. В тот же вечер, то есть в следующий после скачек, мистер Джордж Блэкберн сидел со своим почетным гостем на террасе дома с видом на залив. Было уже за полночь, и другие домочадцы легли спать. Двое мужчин, оба пожилые, докуривали по последней сигаре, прежде чем также уйти спать. Между ними царило то краткое молчание, какое бывает, когда мужчины, прекрасно знающие друг друга, находят удовольствие в том, что вместе выкуривают хорошие сигары. Затем гость все же разрушил очарование момента.
