Через неделю мы получили записку от Макбейна, извещавшую о приезде дядюшки: в ней он напоминал о данном нами обещании поприсутствовать на встрече. В назначенный час мы встретились со Стэндишем и отправились к Макбейну сквозь свежие тенета тумана, решив не нарушать данного слова и помочь ему при разговоре с дядей. Стэндиш – добрая душа! – прихватил с собой бутылку чудесного выдержанного ирландского виски в надежде смягчить крутой нрав старого родственника. Уж не знаю, на какую оказию он берег ее.
– Каждая рюмка этого восхитительного напитка, – сообщил он, – способна выиграть нашему бедовому Макбейну десяток лет безбедной жизни.
Мы добирались до дома Макбейна значительно дольше, чем в прошлый раз, так как Стэндиш категорически отказался идти той дорогой, где стояли пустые дома и где мы нашли мертвого кота. Я был несколько удивлен его непривычной тревожностью, но с готовностью согласился с этим. Итак, мы отклонились от намеченного пути примерно на милю, держась бесконечных улиц с обшарпанными домами, достаточно уродливыми, но не ужасающими, и около девяти вечера добрались до Уолсли-роуд.
Я был удивлен и почти потрясен, заметив перемену, произошедшую с Макбейном за те несколько недель, что мы не виделись. Здоровье его, казалось, не ухудшилось; напротив, временами в его движениях появлялась нервозная живость, каковой я раньше не примечал. Его лицо потемнело и осунулось, мимика выродилась в набор агрессивных гримас, явная недоброжелательность дала всходы на ниве студенческого цинизма и приобретенной позже мизантропии. После первых приветствий Макбейн все еще оставался молчалив и задумчив, но больше не казался удрученным. В общем, с ним произошла какая-то трансформация – такая, что я, пускай и не очень впечатлительный, был склонен скорее бояться, нежели жалеть его.
Разговор, как и следовало ожидать, зашел о дяде: тот мог объявиться с минуты на минуту. Мы со Стэндишем присоединились к нашему другу, убеждая его в необходимости попыток примирения. Нужно же проявить хоть какое-то подобие покорности! Уже не раз мы уговаривали Макбейна поступить так раньше, хотя из-за своего вспыльчивого характера он обычно не мог даже дослушать нас. Сегодня вечером Ангус держался упрямо, даже говорил так, будто это он был пострадавшей стороной, а его дядя – непримиримым неприятелем.
– Если старый дурак захочет быть вежливым, – свирепо сказал он, – тогда делу – край. Ежели нет – тоже край. Я устал ему потакать.
Как только Макбейн произнес «старый дурак», на лестнице раздались тяжелые шаги, дверь отворилась – и вошел мистер Дункан Макдональд. Он оказался высоким сильным мужчиной с красноватым лицом, рыжеватыми бакенбардами и седеющими волосами. Он неловко кивнул нам и угрюмо поздоровался со своим племянником, неподвижно сидевшим в кресле и смотревшим на огонь полузакрытыми глазами. Мистер Макдональд, казалось, был смущен нашим присутствием, и я даже хотел было удалиться, но Макбейн нам не позволил.
– Видишь ли, дядя, – заметил он, по-прежнему отводя глаза и обращаясь к родственнику по-панибратски, фамильярно, точно зная, что последнему это не по душе, – эти господа о наших маленьких делах знают все. И им лучше выслушать твою версию событий, чем мою: это будет для них что-то новое. Кроме того, один из них собирается стать литератором и написать рассказ о шотландских персонажах, и ты будешь для него настоящей находкой – как материал для исследования. Если захочется выругаться на меня, пожалуйста, не стесняйся.
Ничто в литературе не взывает к уму так красноречиво, как немного ненормативной лексики аборигенов с правильным акцентом.
Это было неудачное начало для беседы, и оно было бы еще хуже, если бы мистер Макдональд был в состоянии полностью понять речь своего племянника. Однако то, что он понял, явно оскорбило его, и он начал обращаться к Макбейну не слишком дружелюбным тоном, хотя поначалу – с вынужденной сдержанностью в выражениях. Акцент Дункана и впрямь оказался своеобразным, и, уверен, напряженность ситуации лишь усугубила его. И вот, видя, что Макбейн не реагирует, а продолжает неподвижно сидеть, глядя на огонь, его дядя начал выходить из себя. Его речь стала громче и резче, и в ней звучали и шотландские нотки, и упреки. Он воззвал к нам грубовато-красноречиво, ссылаясь на прискорбную лень, социальную неповоротливость и избалованность своего племянника, указывая на Макбейна пальцем и осыпая того энергичными эпитетами. В середине своей тирады, когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, раздался тихий звук царапанья в дверь.
