В суматохе, вызванной этой сценой, никто из нас не обратил внимания на время, но тут маленькие дешевые часики на каминной полке пробили двенадцать и напомнили о том, что мы оба находимся далеко от наших жилищ. Мы со Стэндишем переглянулись. Нам пока не хотелось оставлять Макбейна одного. Выражение лица друга, когда он швырнул стакан в камин, и в большей степени – его взгляд, направленный вниз по лестнице, были вполне красноречивы. Казалось, стоит сейчас предоставить Ангуса самому себе – и он выйдет вслед за родичем и убьет его. Или останется – и, возможно, покончит с собой. Стэндиш подмигнул мне и тихо вышел. Через десять минут он вернулся и обратился к Макбейну, который снова погрузился в свои мысли.
– Ладно, старина, – весело сказал он, – твоя хозяйка сказала мне, что ее первый этаж свободен и она приютит нас двоих на ночь. Так что не унывай, Мак. Это скверное дело, но мы с тобой справимся, не бойся. А теперь давай приготовим немного пунша и повеселимся, во всяком случае – сегодня вечером, раз уж нам не нужно никуда идти.
При этих словах Макбейн снова пробудился, охваченный внезапной лихорадочной бодростью. Он с готовностью взял новый стакан, приготовленный для него, и осушил его одним глотком. Для него самым сильным возбуждающим средством всегда был кофе; спирт почему-то никогда не ударял ему в голову. Более того, Ангус достал из темного ящика грязную колоду карт и предложил – он-то, ненавистник любых увеселений! – сыграть, чтобы убить время. Партия в вист показалась ему слишком «дремотной», и я предложил сыграть в юкер[25] – в ту его вариацию, что в народе называется «головорез». Название это, судя по всему, очень позабавило нашего друга. Он настоял на том, чтобы разучить игру, и мы сразу же начали. Макбейн был почти что в приподнятом настроении; я никогда раньше не видел его таким. И все же в его веселости, казалось, крылся какой-то подвох. Иногда он отпускал дикие шутки – и мы, несмотря на наше беспокойство за него, покатывались со смеху. Тогда Ангус снова откидывался на спинку стула, забывая о том, что нужно играть, и будто прислушивался к какому-то звуку. Через некоторое время он подошел к двери и распахнул ее, заявив, что ему «душно в этой дыре». Затем снова сел играть, но при этом все время нетерпеливо ерзал на стуле. Он изучал карты, «засвеченные» в небрежно опущенной левой руке, и тут я случайно взглянул на правую, свисавшую с подлокотника кресла.
– Ради всего святого! – воскликнул я. – Что у тебя с пальцами, Макбейн?
Пока я говорил, он поднял правую руку и посмотрел на нее. Ладонь была перепачкана водянистой кровью, свежей и влажной. Мгновение мы смотрели друг на друга с бледными лицами.
– Должно быть, я порезал руку об этот проклятый стакан… ну или что-то наподобие стряслось, – сказал наконец Макбейн с видимым усилием. – Я пойду в спальню, смою это и вернусь через минуту. – С этими словами он выскользнул из комнаты, и мы услышали, как он моет руку, что-то бормоча себе под нос.
Затем через несколько минут он вернулся, держа руку в кармане, и возобновил игру. Но от прежнего приподнятого настроения Ангуса не осталось и следа, и даже очередной стакан пунша не смог его вернуть. Макбейн постоянно допускал промахи, разыгрывал карты наугад и, наконец, внезапно бросил их на стол, уткнулся в веер из картонок головой и забылся в ужасающем приступе истерических рыданий.
Мы не знали, что с ним делать, но Стэндиш уложил его на софу, и вскоре нашему приятелю вроде бы стало получше. Он был сильно потрясен, но сумел взять себя в руки. Макбейн шепотом поблагодарил нас и сказал, что мы можем идти, а он ляжет спать. Мы все еще беспокоились за него, но, казалось, не было причин оставаться с ним против его воли. После всех этих волнений и напряжения последовала естественная реакция, и я, например, был рад, что все обошлось без осложнений. Итак, мы оставили Ангуса и спустились вниз, чтобы попытаться хоть немного передохнуть в благородной нищете апартаментов на первом этаже.
Спали мы беспокойно: крысы в стенах скреблись всю ночь, дребезжали на ветру окна, сонм незнакомых звуков мешал смежить веки – как это часто бывает в чужих домах. Мы проснулись, когда наступило холодное серое утро. Узкий лучик света, отражаясь от крыши соседнего дома, слепил глаза. Мы быстро умылись, оделись и пошли наверх, к Макбейну.
Открыв дверь, мы увидели, что наш друг лежит на кровати и крепко спит. Его лицо было измученным и бледным. Стараясь не разбудить его, мы прошли в соседнюю комнату, где стоял буфет, и занялись готовкой завтрака, намереваясь, если Макбейн так и не встанет, отправиться по своим дневным делам, а ему оставить записку на столе. Стэндиш высказал неуверенное предположение, что Макбейн все-таки помирится с дядей. Я решил выделить немного денег из личных сбережений, чтобы поддержать Макбейна первое время, если это маловероятное примирение все же не состоится, в чем я был почти уверен.
Со стороны лестницы вдруг донеслись тяжелые размеренные шаги. Кто-то подошел к двери и остановился.
