Свеча, которую я взял с собой в подвал, догорала. Слабый огонек несколько раз всколыхнулся, затрепетал и погас. Теперь подвал освещал лишь тусклый свет из окон в решетках. Пошарив по карманам в поисках спичек, я достал одну и уже собирался зажечь, как вдруг осознал, что смотрю в чьи-то глаза. Я в ужасе отпрянул назад, рассыпав весь коробок по холодному каменному полу.
Два огромных глаза с желтоватым отливом – вытаращенные, будто кукольные, живые и в то же время словно омертвелые, стеклянные… они смотрели на меня снаружи, через те решетки на окнах. Желтая окаемка, широкий черный зрачок – ничего больше я в этих глазах не видел и не мог видеть, но и этого хватало, чтобы чувство какой-то потусторонней жути и
В ответ на удар раздался еще один ужасный рык. Кто-то схватил прут и вырвал его у меня из рук. На следующий день он был найден – вместе с глубокими вмятинами на земле – в сотне ярдов от имения.
Но теперь, когда добыча, казалось, была безоружна, дьявольская ярость твари будто восторжествовала над дьявольской хитростью, направляющей ее. Прекратив настойчивую атаку на решетку, она забилась об уцелевшие прутья, шипя от злости, клацая челюстями и возя зубами по прочному железу. И все же – вот в чем был ужас! – я ничего не мог разглядеть отчетливо в ней: только ужасно неправильную, не звериную и не человеческую тень, всю вздыбленную от потустороннего гнева, временами обращавшую на меня глаза, чей цвет от желтого менялся, как мне казалось, к разъяренно-алому. Теперь это походило не на тупые и бездумные стекляшки куклы, а на две красные сигнальные лампочки.
Думаю, теперь я совсем перестал бояться за свою жизнь. Я не думал ни об опасности, ни о сопротивлении; но так велик был ужас перед этой звериной яростью, что я забился в самый темный угол подвала, закрыл глаза, заткнул уши и воззвал к Господу, чтобы хоть он избавил меня от присутствия демона.
Внезапно атака прекратилась. Все обманчиво стихло. Я обернулся и увидел, что глаза исчезли. Я встал и вытянул руки, и прохладный воздух, проникавший через разбитое окно, коснулся моего влажного лба. Затем каждая напряженная клеточка моего тела, казалось, не выдержала, и я практически замертво рухнул на пол.
Из обморока меня вывели грохот и звуки голосов – родных человеческих голосов. Пошатываясь, я добрался до двери, отодвинул бочонок и после долгих усилий – руки у меня совсем ослабели – открыл замок и, спотыкаясь, упал в объятия моего доброго хозяина. Над ним, на лестнице, стояли двое или трое слуг: бледные, испуганные лица смотрелись весьма жутко в отблесках свеч.
– Мой дорогой мальчик! – воскликнул он. – Слава богу, ты жив. Мы так перепугались за тебя.
Я еле слышно сообщил ему, что упал в обморок. Я еще не мог говорить о том, что мне пришлось пережить, и теперь это действительно казалось страшным сном.
– Ну, знаешь, – сказал он, беря меня за руку и помогая подняться по лестнице, – у нас наверху поднялся тот еще переполох. Всего через несколько минут после того, как ты ушел, когда я гадал, найдешь ли ты подходящее вино, что-то влетело прямо в окно столовой, сбило со стола большой подсвечник, и мы оказались в темноте. А когда у нас снова зажегся свет, смотреть было не на кого… жуткие дела! Ну, может, хотя бы ты кого-то увидел?
– Тут и правда что-то произошло, – удалось выговорить мне, – но не спрашивай меня об этом – не сегодня вечером. Сначала я хочу поспать.
– Я думаю, мы все этого хотим, – сказал он, когда мы снова вошли в освещенный холл. И я почувствовал себя так, словно поднялся живым из могилы.
