Уилфред Бланш Толман (1904–1986) встретил Лавкрафта в Нью-Йорке в 1925 году. Перед их встречей он послал Лавкрафту копию своего сборника стихов «Клуассон», опубликованного самостоятельно, когда Толман был студентом Университета Брауна. В следующем году Лавкрафт отредактировал короткий рассказ «Пара черных бутылей» для своего нового друга и корреспондента; очевидно, его главный вклад заключался в переводе диалогов жителей Даалбергена на «голландский», наречие, очень похожее на сельский диалект новоанглийской «Страны Лавкрафта». Толману, возможно, не так уж и понравилась редактура, но он оставил ее в силе, и историю напечатали в журнале Weird Tales в 1927 году. Намного позже (в 1973-м) Толман опубликовал мемуары под названием «Нормальный Лавкрафт» (наверное, с учетом ряда современных трендов, стоило бы перевести это как «Лавкрафт нормального человека»). Что подразумевалось под такой акцентуацией, не вполне очевидно, ибо, как показывает не один свидетель времени, «Затворник из Провиденса» никаким затворником, собственно, не был – и вообще отличался добрым, здравомыслящим нравом, хорошим чувством юмора и активной лидерской позицией в целом ряде сообществ любительской журналистики.
Как и Лавкрафт, Толман интересовался краеведением, особенно историей своих голландских предков. Неудивительно, что место действия «Пары черных бутылей» – район юго-восточного Нью-Йорка и северо-восточного Нью-Джерси, населенный голландскими колонистами. Этот рассказ с легкой руки Августа Дерлетта принято считать «почти полностью лавкрафтовским», но это совсем не так: очевидно, он «почти целиком толмановский». Он куда более приземленный, опирается на христианский страх перед адскими силами и бродячими в ночи неупокоенными мертвецами, в нем нет зловещих эмиссаров иных миров… и это прекрасно, ведь история сама по себе, пускай и немного старомодная (как и все рассказы в этой книге), все еще достаточно самобытна.
<p><style name="not_supported_in_fb2_underline">Пара черных бутылей</style></p>Далеко не все жители Дальбергена, что еще цепляются корнями за унылую деревушку в глуши гор Рамапо[28], верят в то, что дядюшка мой, старый священник Вандерхуф, взаправду отдал Богу душу. Иные склонны полагать, будто он завис где-то между раем и преисподней во исполнение проклятия старого пономаря. Не будь воля злобного колдуна на другой исход, пастор Вандерхуф по-прежнему читал бы свои отстраненные проповеди в потемневшей от времени церкви, что приютилась за болотистым пустырем.
После всего, что со мной случилось в Дальбергене, я почти готов разделить мнение тамошних жителей. Я тоже не уверен в том, что мой дядя умер, зато я совершенно точно знаю, что его нет и среди живых. То, что в свое время он был погребен старым пономарем, не подлежит никакому сомнению, но сегодня его тела нет и в могиле. И когда я пишу эти строки, я не могу избавиться от ощущения, что именно он, стоя за моей спиной, заставляет меня поведать всю правду о странных событиях, случившихся в Дальбергене много лет тому назад.
