Я только посмеялся над его нелепыми страхами и продолжал настаивать на своем: будь что будет, а я непременно должен повидать старого пономаря сегодня же вечером, чтобы как можно скорее покончить с этим делом. Как образованный человек, я не мог всерьез относиться к продиктованным суевериями домыслам невежественных селян. Все, о чем я только что узнал, представлялось мне рядом не связанных между собой событий, и только невежество да, пожалуй, еще болезненное воображение заставили дальбергенцев усматривать в них причину свалившихся на деревню невзгод. Лично я не испытывал ни малейшего страха. Убедившись в том, что я не собираюсь менять своего решения и намерен засветло добраться до дядюшкиного дома, Хайнц проводил меня до ворот и с явной неохотой дал все необходимые пояснения; при этом он не переставая умолял меня остаться. На прощание он долго и горячо тряс мне руку, как будто провожал в последний путь.
– Смотри, будь осторожен с этим старым чертом Фостером, слышишь? – предупреждал он меня снова и снова. – Я б ни за какие коврижки не согласился очутиться рядом с ним после наступления темноты. Так-то, сэр!
И он вернулся в свою лавку, укоризненно покачивая головой, а я зашагал по дороге, ведущей на окраину деревни.
Не прошло и двух минут, как я увидел то самое болото, упомянутое Хайнцем. Дорога, обнесенная выбеленной известкой изгородью, тянулась через обширный торфяник; тут и там виднелись островки низкорослых деревьев и кустов, наполовину погруженных в вязкую темную жижу. В воздухе стоял запах гнили и тлена; несмотря на сухую погоду, над этим гиблым местом курились тонкие струйки испарений.
Перейдя через торфяник, я последовал указаниям Хайнца и свернул влево на тропинку, отходившую под прямым углом от основной дороги. Невдалеке я разглядел несколько домов, скорее походивших на сараи. Последнее обстоятельство указывало на крайнюю степень нищеты их хозяев. На этом участке пути над тропинкой низко нависали ветви гигантских ив, почти полностью преграждая доступ солнечному свету. Тошнотворный запах болотных миазмов преследовал меня и здесь; было холодно и сыро. Я ускорил шаг, чтобы как можно скорее миновать этот мрачный коридор.
Наконец я вышел на открытую местность. Солнце, висевшее сейчас красным шаром на гребне горы, начало опускаться все ниже, и на некотором расстоянии впереди меня, купаясь в его кровавом сиянии, стояла одинокая церковь. От ее вида мне стало не по себе; невольно вспомнились слова Хайнца о том чувстве страха и тревоги, что заставляло весь Дальберген обходить дом Божий стороной. Приземистая каменная церквушка с низенькой колокольней казалась неким идолом, коему поклонялись окрестные надгробия со сводчатыми верхами, напоминавшими плечи стоящих на коленях людей, а грязно-серая громада дома священника нависала надо всем этим ансамблем неким
Пораженный увиденным, я невольно замедлил шаг. Солнце стремительно садилось за гору. Становилось по-настоящему зябко. Я поднял воротник пальто и зашагал быстрей. Когда я снова поднял голову, в глаза мне бросился какой-то неясный предмет, белевший на фоне церковной ограды. Приглядевшись, я увидел, что это был новый деревянный крест, возвышавшийся над свежим могильным холмом. Это неожиданное открытие разбудило задремавшее было во мне чувство тревоги. Интуиция подсказала мне, что это и есть могила моего дяди, но в ней было нечто такое, что резко отличало ее от остальных могил. Она не казалась
Вся округа словно вымерла. Уже смеркалось, когда я взошел на невысокий пригорок, где стоял дом священника, и постучал в дверь. Никто не откликнулся. Тогда я обошел дом кругом, заглядывая во все окна. Похоже, он был пуст.
Едва солнце скрылось за грядой угрюмых гор, наступила кромешная тьма. На расстоянии нескольких футов уже не было видно ни зги. Пробираясь почти на ощупь, я завернул за угол и остановился, соображая, что делать дальше.
Стояла гнетущая тишина: ни шума ветра, ни привычных звуков, издаваемых ночными животными. Во мне воскресли все прежние опасения и страхи. Мне почудилось, будто воздух вновь наполнился тошнотворными миазмами тления; из-за них было почти невозможно дышать. «Куда же мог запропаститься старый пономарь?» – спрашивал я себя уже, наверное, в сотый раз.
Я постоял немного, боясь шелохнуться и ожидая, что из темноты вот-вот покажется какой-нибудь ужасный призрак, а потом случайно взглянул вверх, на колокольню, и заметил там два ярко освещенных окна. Мне вспомнились слова Хайнца о том, что Фостер живет в подвальном помещении церкви. Осторожно, чтобы не оступиться, я приблизился к боковому входу в храм и увидел, что дверь приотворена.
