Я прибыл в Дальберген четвертого октября по приглашению одного из местных прихожан. Отправитель письма сообщал, что мой дядя скончался и я, будучи единственным живым родственником, могу вступить во владение его небольшим имением. Прибыв в глушь после череды утомительных пересадок с одной железнодорожной ветки на другую, первым делом я поспешил в бакалейную лавку Марка Хайнца, отправителя письма. Заведя меня в одно из пыльных подсобных помещений, он поведал мне загадочную историю, связанную со смертью отца Вандерхуфа.
– Держи ухо востро, юноша, – сказал мне Хайнц, – если будешь иметь дело со старым пономарем Авелем Фостером. Он вступил в сговор с дьяволом, это всем известно. Недели две тому назад Сэм Праер, проходя мимо старого кладбища, слышал, как он разговаривает там с мертвецами. Нечистое это дело – болтать с мертвецами, а Сэм к тому же клянется, что пономарю отвечал какой-то голос, такой низкий, приглушенный, как будто доносился из-под земли. А еще его видели у могилы отца Слотта – той, что возле церковной ограды; видели, как он воздевал руки и обращался к мшистому надгробию, как будто это был сам старина Слотт собственной персоной.
Старый Фостер, поведал мне Хайнц, появился в Дальбергене лет десять тому назад, и Вандерхуф тут же препоручил ему заботу о затхлой каменной церквушке, куда ходило молиться большинство окрестных прихожан. Новый пономарь пришелся по вкусу, пожалуй, одному Вандерхуфу – остальным же само его присутствие внушало какой-то необъяснимый страх. В часы церковной службы его нередко можно было видеть стоящим у входа в храм, и тогда мужчины холодно отвечали на его поклон, а женщины торопились пройти мимо, подбирая края своих юбок, как будто боялись его задеть. В будние дни пономарь косил траву на кладбище и поливал цветы вокруг могил, то и дело напевая и бормоча себе под нос. И мало от кого ускользало, с каким особенным тщанием он ухаживает за могилой преподобного Гильяма Слотта, первого пастора здешней церкви, построенной в 1701 году.
С тех пор как Фостер прижился на новом месте, дела в деревушке пошли хуже некуда. Все началось с закрытия железного рудника, где работало большинство сельских мужчин. Неисчерпаемая, казалось бы, жила внезапно иссякла, и многие из рабочих подались в более благополучные края, а те, у кого были крупные земельные наделы в окрестностях, занялись фермерством и в поте лица добывали свой хлеб, обрабатывая сухую каменистую почву. Потом начались нелады в церкви. По деревне поползли слухи, что преподобный Йоханнес Вандерхуф заключил сделку с дьяволом и теперь проповедует слово сатанинское в божьем храме. Его проповеди стали какими-то чудны́ми и заумными, в них зазвучали зловещие нотки, и простодушные обыватели никак не могли взять в толк, что скрывается за всем этим. Вандерхуф говорил им о вещах, лежащих далеко за пределами прошлых веков суеверий и страха, он переносил их в сферы, где властвуют ужасные невидимые духи, населял их воображение легионами кровожадных вампиров, бродящих по ночам в поисках жертв. Число прихожан редело с каждым днем, но все попытки дьяконов и старост уговорами заставить Вандерхуфа сменить тему проповедей не возымели ни малейшего успеха. На словах обещая исправиться, старик упорно гнул свою линию: похоже, он уже не мог противиться некой высшей силе, что принуждала его к беспрекословному исполнению своей воли.
Высокорослый и физически крепкий, Йоханнес Вандерхуф был человеком робким и слабохарактерным, однако же на этот раз проявил необычайное упорство, как ни в чем не бывало продолжая проповедовать всякую чертовщину. Дело дошло до того, что одна лишь жалкая горстка фанатиков веры по-прежнему исправно посещала воскресную службу. Скудный деревенский бюджет не позволял пригласить нового пастора, и настал момент, когда местных жителей стало невозможно заставить хотя бы приблизиться к церкви или примыкавшему к ней дому священника. Всех удерживал страх перед теми бесплотными духами смерти, что породнились, если судить по множеству дурных знамений, с пастором Вандерхуфом.
