Мой дядя, как поведал мне Марк Хайнц, жил в доме при церкви, поскольку ни у кого не хватало смелости сказать ему, чтобы он оттуда съехал. Он перестал появляться на людях, но по ночам в его доме светились окна, а временами бывала освещена и церковь. По деревне ходили слухи, что Вандерхуф продолжает регулярно читать свои воскресные проповеди, нимало не смущаясь тем фактом, что его больше никто не слушает. Один только старый пономарь, занимавший подвальное помещение церкви, еще поддерживал с ним отношения и раз в неделю ходил за продуктами в ту часть деревни, где раньше находились торговые ряды. Теперь он уже не гнул спину перед каждым встречным, напротив, на лице его появилось плохо скрываемое выражение лютой ненависти. Он не вступал в разговоры ни с кем из жителей – кроме разве что тех, у кого закупал продовольствие, – а когда ковылял по горбатой мостовой, опираясь на сучковатую палку, то метал во все стороны злобные взгляды. Все, кому случалось оказаться рядом с этим седым, согбенным годами старцем, испытывали необыкновенно тягостное чувство, настолько ощутимой была заключенная в нем злая сила, под влиянием которой Вандерхуф, как твердили деревенские жители, перешел в услужение к дьяволу. Теперь уже ни один из жителей Дальбергена не сомневался в том, что именно в Авеле Фостере кроется корень всех бед, – и ни один из них не смел заявить об этом публично. Его имя, равно как и имя Вандерхуфа, вообще не упоминалось вслух.
Всякий раз, когда заходила речь о церкви на болоте, собеседники невольно переходили на шепот, а если дело происходило ночью, поминутно оборачивались, словно желая проверить, не подслушивает ли их какой-нибудь подкравшийся из темноты злой дух.
Церковный двор содержался в таком же образцовом порядке, как и в былые времена, когда церковь была действующей. За цветами вокруг могил осуществлялся столь же тщательный уход: старый пономарь выполнял свою работу так добросовестно, будто ему за нее по-прежнему платили. А те немногие смельчаки, что решались подойти поближе, уверяли, что он продолжает вести свою нескончаемую беседу с Сатаной и злыми духами, притаившимися по ту сторону кладбищенской стены.
Однажды утром, продолжал Хайнц, люди видели, как Фостер роет могилу, выбрав для нее то место, куда незадолго до захода солнца за гору и погружения деревни в сумерки падает тень от колокольни. Спустя какое-то время раздался погребальный набат – и колокол, уже несколько месяцев безмолвствовавший, звонил не переставая в течение получаса. А на закате Фостер показался из дома священника, катя перед собой установленный на тачке гроб. Его он опустил в свежевырытую могилу и засыпал землей.
Пономарь объявился в деревне на следующее утро, немного раньше того урочного дня, когда обычно ходил за продуктами. На этот раз он был в самом что ни на есть прекрасном расположении духа и, упредив возможные расспросы, поведал о том, что Вандерхуф накануне вечером скончался и что он похоронил его возле церковной ограды по соседству с отцом Слоттом. Рассказывая, он то и дело усмехался и довольно потирал руки, даже не пытаясь скрыть своей неуместной и непонятной радости по поводу кончины Вандерхуфа. Жители деревни ощущали себя рядом с ним еще неуютнее, чем прежде, и по возможности обходили его стороной. Теперь, когда Вандерхуфа не стало, любой из них мог оказаться очередной жертвой старого пономаря, творившего свои нечистые дела в церкви по ту сторону торфяника. Бормоча себе под нос на каком-то странном, никому не известном наречии, Фостер покинул деревню и вернулся к себе на болото.
В один из последовавших дней Хайнц вспомнил, что отец Вандерхуф как-то раз упоминал меня в качестве своего племянника, и тогда, в надежде на то, что я смогу пролить хоть какой-нибудь свет на тайну последних лет жизни моего дяди, он отправил мне это письмо. Мне, однако, пришлось разочаровать его, заявив, что мне ничего не известно ни о дяде, ни о его прошлом; все, что я слышал о нем от матери, сводилось к тому, что при всей своей недюжинной физической силе он был малодушным и безвольным человеком.
Терпеливо выслушав Хайнца, я убрал ноги со стола и взглянул на часы. Дело шло к вечеру.
– Как далеко отсюда до церкви? – небрежно поинтересовался я. – Я успею обернуться до заката солнца?
– Ты что, молодой человек, спятил? Идти туда в такое время! – Старика аж затрясло; привстав со стула, он выставил вперед свою костлявую руку, словно желая преградить мне путь. – Дураком надо быть, чтоб только решиться!..
