Изнутри на меня дохнуло сыростью и гнилью. Все, чего бы я тут ни коснулся, было покрыто холодной, липкой слизью. Я зажег спичку и принялся осматривать помещение, отыскивая глазами дверь на лестницу, ведущую в колокольню, – и тут застыл как вкопанный.
Откуда-то сверху до меня донеслись слова грубой и непристойной песни, пропетые гортанным, охрипшим от запоя голосом. Спичка, догорая, обожгла мне пальцы, и я уронил ее на пол. В ту же секунду я увидел на противоположной стене две крошечные горящие точки, а чуть наискосок под ними – дверь, очерченную по контуру просачивавшимся изнутри светом. Пение оборвалось так же внезапно, как началось, после чего снова воцарилась полная тишина. Мое сердце билось как молот; кровь бешено стучала в висках. Если бы меня не пригвоздило к месту страхом, я бы убежал не раздумывая.
От волнения забыв про спички, я на ощупь пробрался меж рядами скамей и приблизился к двери. Мне показалось, будто все происходит во сне. Я действовал почти бессознательно.
Повернув ручку, я обнаружил, что дверь заперта. На мой стук никто не отозвался. Нащупав дверные петли, я вынул из них оси и вынул дверь из проема. Моему взору предстал круто уходящий вверх ряд ступеней, озаренных тусклым светом. В воздухе стоял одуряющий запах виски. Теперь я отчетливо слышал: кто-то шевелится в комнате наверху.
Собравшись с духом, я негромко поприветствовал того, кто бы там ни находился. Услышав в ответ – или мне это только показалось? – какой-то стон, я осторожно поднялся по лестнице на колокольню.
Мое первое впечатление от того, что я увидел в этом богом покинутом месте, было просто ошеломляющим. По всему пространству крошечной комнатушки были разбросаны пыльные потрепанные книги и манускрипты – судя по виду, невообразимо древние. На полках, достававших до потолка, стояли стеклянные банки и бутыли с мерзким содержимым: заспиртованными змеями, жабами, крысами. Толстый слой пыли, плесени и паутины лежал на всех предметах. За столом в центре комнаты, перед зажженной свечой, недопитой бутылкой виски и стаканом, неподвижно сидел человек с худым, изрезанным морщинами лицом и безумным невидящим взором. Я сразу признал в нем Авеля Фостера, старика-пономаря. Он не шелохнулся и не издал ни звука, когда я осторожно, робко подошел к столу.
– Мистер Фостер? – спросил я и тут же вздрогнул, испугавшись собственного голоса, отдавшегося гулким эхом под сводами тесной комнатушки. Ответа не последовало; сидящий за столом даже не пошевелился. Я решил, что он мертвецки пьян, и обогнул стол, чтобы привести его в чувство.
Едва я коснулся рукой плеча этого чудно́го старикана, как он вскочил со стула, словно его окатили кипятком. Его глаза, храня прежнее бездумное выражение, уставились прямо на меня. Всплеснув руками, будто крыльями, он подался назад.
– Нет! – завопил он. – Нет! Не прикасайся ко мне! Сгинь! Сгинь!
По старику было видно, что он не только сильно пьян, но и охвачен страхом. Стараясь говорить как можно спокойнее, я поведал ему о себе и о цели своего визита. Речь, похоже, убедила его в том, что я не собираюсь причинить ему никакого вреда. Он как-то сразу обмяк и безвольно рухнул обратно на стул.
– Я думал, что это он, – бормотал старик. – Я решил, что он пришел за ней. Он все пытается выбраться оттуда – пытается с того самого дня, как я положил его туда.
Старик снова закричал, судорожно вцепившись в подлокотники:
– Может быть, он уже выбрался! Может быть, он уже здесь!
Я невольно обернулся, почти ожидая увидеть чью-нибудь тень, восходящую сюда, к нам, по лестнице.
– Здесь? Но кто? – спросил я.
– Вандерхуф! – завизжал старик. – Крест на его могиле падает каждую ночь. К утру вся земля разрыта, и с каждым днем ее становится все труднее утрамбовывать. Скоро он вылезет, и тогда я ничего не смогу с ним поделать!
Силой заставив его сесть, я устроился рядом на ящике. Старика трясло, с уголков его рта слетала пена. Сам я ощущал то гнетущее, тревожное чувство, что мне описывал Хайнц, когда рассказывал о старом пономаре. Действительно, от этого типа веяло какой-то жутью! Между тем он как будто несколько успокоился и, уронив голову на грудь, беззвучно шевелил губами.
Я тихонько встал и распахнул окно, чтобы выветрился запах виски и мертвечины в склянках. При бледном свете луны, только сейчас взошедшей на небосводе, я мог отчетливо различать предметы, находившиеся внизу. С того места, где я стоял, могила отца Вандерхуфа была видна как на ладони, и, посмотрев на нее, я не поверил своим глазам.
– Так, значит, вы и есть племянник Вандерхуфа? – прогнусавил он. – В таком случае вы, вероятно, все знаете. Он вернется за мной – и очень скоро, это уж как пить дать. Вернется, как только сумеет выбраться из своей могилы. Да что там говорить, вы и так все знаете.
