Похоже, что страх покинул его и он смирился перед лицом той жуткой участи, что могла настигнуть его с минуты на минуту. Снова уронив голову на грудь, он продолжал бубнить, гнусаво и монотонно:
– Видели все эти книги и бумаги? Ну вот, а в свое время они принадлежали отцу Слотту – тому самому, что когда-то здесь жил. Там все про магию, черную магию. Старина Слотт знал ее еще до того, как приехал в эту страну. Там, откуда он приехал, за такие знания сжигали на костре и варили в кипящей смоле. А старый Слотт хотя и знал, да помалкивал. Эх, много воды утекло с тех пор! По утрам он проповедовал в церкви, а потом поднимался сюда и читал свои книжки, доставал из банок всю эту дохлятину и произносил магические заклинания и все прочее, но он, не будь дурак, умел держать язык за зубами. Да, сэр, умел, и очень здорово. Ни одна живая душа об этом не знала, кроме старого Слотта да меня грешного.
– Вас? – воскликнул я, подавшись к нему через стол.
– Да, меня, после того как я все это изучил. – Лицо старика приняло лукавое выражение. – Я обнаружил весь этот хлам, когда устроился сюда пономарем. Все свободное время я посвящал чтению и вскоре уже знал все, что нужно.
Я слушал старика как завороженный. Он рассказал мне про то, как заучивал труднейшие демонологические формулы, чтобы посредством заклинаний насылать порчу на людей. Он совершал чудовищные тайные обряды согласно духу и букве своего дьявольского вероучения и навлекал страшные проклятия на городок и его обитателей. В ослеплении своем он пытался подчинить себе и церковь, но воля Божья оказалась могущественнее его чар. Тогда старик решил сыграть на слабоволии Вандерхуфа и силой внушения заставил того проповедовать непонятные и страшные вещи, вселявшие ужас в невинные души простого деревенского люда. В часы, когда Вандерхуф читал внизу свою проповедь, он сидел в этой самой комнате, устроившись у тыльной стороны полотна с изображением искушения Христа, занимавшим заднюю стену храма, и глядел на Вандерхуфа в упор через отверстия, проделанные на месте очей Сатаны. Прихожане, до смерти напуганные творящимися в их уютной округе делами, вскоре перестали посещать службу, и Фостер получил возможность делать с церковью и священником все, что хотел.
– И что же вы с ним сделали? – шепотом спросил я, улучив момент, когда пономарь сделал передышку в своей исповеди. Тот отвратительно захихикал, откинув голову назад в пьяном восторге.
– Я забрал у него душу! – Голос старика прозвучал как вой и поверг меня в трепет. – Я забрал у него душу и поместил ее в бутыль, в небольшую бутыль из черного стекла! А потом зарыл его тело в землю! Но без души Вандерхуф не может попасть ни в ад, ни в рай. А посему он должен прийти за ней. Он пытается выбраться из могилы. Я слышу, как он возится там, в земле, – о, он такой сильный!
По мере того как старик вел свой рассказ, я все больше убеждался в том, что он, скорее всего, говорит правду, а не просто болтает спьяну всякий вздор. Между повествованием пономаря и тем, что рассказал мне Хайнц, не было никаких расхождений. Постепенно во мне нарастало чувство страха. А когда этот чертов колдун разразился демоническим хохотом, у меня возникло неудержимое желание броситься сломя голову вниз по лестнице и скорее покинуть это проклятое место. Чтобы успокоить нервы, я встал и подошел к окну. Но боже! Что я там увидел!
Крест на могиле Вандерхуфа с тех пор, как я глядел на него в прошлый раз, зримо накренился! Теперь он стоял под углом в сорок пять градусов.
– А что, если выкопать Вандерхуфа и вернуть ему душу? – спросил я, едва дыша и чувствуя, что необходимо срочно что-то предпринять.
Старик в ужасе вскочил со стула.
– Нет! Нет! – завопил он. – Ни в коем случае! Он убьет меня! Я забыл эту чертову формулу, и если он выберется из могилы, то будет жить! Жить без души! И тогда он убьет нас обоих!
– Где бутыль с его душой? – спросил я, угрожающе надвигаясь на него. Мне казалось, что вот-вот должно произойти нечто ужасное и только я могу этому помешать.
– Так я тебе и сказал! – Фостер оскалился, пятясь в угол комнаты, и мне померещилось, что глаза его горят странным огнем. – Эй, не притрагивайся ко мне, слышишь? Иначе ты об этом пожалеешь!
Я ступил вперед и тут же увидел на колченогой табуретке за его спиной пару черных бутылей. Низким, заунывным голосом Фостер пробормотал что-то нечленораздельное, и в ту же секунду у меня потемнело в глазах. Я почувствовал, как нечто находившееся у меня внутри рвется наружу, пытаясь пролезть через горло. У меня подгибались колени.
Шатаясь, я подступил к пономарю и, схватив его за горло, потянулся свободной рукой к стеклянным сосудам на табуретке. Продолжая отступать к стене, старик зацепил ее ногой, и бутыли повалились на пол. Я успел подхватить лишь один сосуд – второй раскололся, на полу вспыхнуло голубое пламя; запах серы распространился по комнате. Над кучкой битого стекла поднялся белый дымок и, свернувшись в кольцо, истаял в воздухе.
