– Будь ты проклят, пес! – донеслось откуда-то издалека. Фостер, отпущенный мной в тот самый момент, когда разбилась бутыль, прильнул к стене и теперь показался мне уж слишком маленьким и слишком
– Будь же ты проклят! – прозвучало снова, на этот раз так близко, что мне показалось, будто слова эти сорвались с губ Фостера. – Теперь мне конец… ведь в том сосуде была
Старик медленно оседал на пол, вперившись в меня ненавидящим взором. Глаза его быстро тускнели. Цвет кожи из белого стал черным, а потом желтым. Я с ужасом наблюдал, как его тело превращается в бесформенную массу, а одежда вяло обвисает беспорядочными складками.
Вдруг я почувствовал, что бутыль в моей руке стала гораздо теплее, чем ранее. Метнув на нее испуганный взгляд, я, изумившись, увидал: сосуд в руке испускает
И когда снова раздался звук осыпающейся земли, я, не помня себя от страха, ринулся вниз по ступенькам и выбежал на свежий воздух. То и дело спотыкаясь о неровности почвы, падая и снова поднимаясь, я гнал, не переводя дух, подхлестываемый смертельным страхом. Едва я успел добежать до входа в мрачный тоннель под сводом гигантских ив, как сзади раздался дикий грохот. Я обернулся и посмотрел в сторону церкви: на ее стене, залитой лунным светом, отчетливо вырисовывалась огромная черная тень. По ее движениям можно было наблюдать, как тот, кто ее отбрасывает, выбирается из могилы моего дяди и ковыляет по направлению к входу в храм.
На другое утро, прибежав в лавку Хайнца, я поведал о случившемся группе местных жителей. Во время моего рассказа они обменивались насмешливыми взглядами, но стоило мне предложить им сходить со мной в церковь на болоте, как они под разными предлогами отказались. Не то чтобы они поверили моему рассказу – нет, просто не хотели напрасно рисковать. Тогда я заявил, что пойду один, хотя, по правде говоря, мне это нисколько не улыбалось.
Едва я успел выйти из лавки, как какой-то седобородый старец догнал меня и ухватил за руку.
– Пойду-ка я с тобой, юноша, – сказал он. – Мой отец, помнится, рассказывал мне про старого Слотта. Странный он был человек, хочу заметить, но Вандерхуф – и того страннее.
Придя на место, мы увидели, что могила Вандерхуфа пуста. Конечно, ее могли разрыть воры, подумали мы, и все же… Сосуда, оставленного мною на столе в колокольне, уже не было, хотя осколки второго по-прежнему валялись на полу. А на бесформенной куче желтого праха и тряпья, что некогда являлась Авелем Фостером, отпечатались следы чьих-то огромных ступней.
Мельком и выборочно просмотрев книги и рукописи, разложенные в колокольне, мы снесли их вниз и предали огню как богохульные и кощунственные. При помощи лопат, что сыскались в церковном подвале, мы засыпали могилу Йоханнеса Вандерхуфа, а затем, после толики раздумья, уложили в костер и нечестивый крест.
Но и по сей день окрестные старухи рассказывают: в лунные ночи ходит по кладбищу неприкаянная огромная тень, сжимая в руке бутыль… и словно что-то разыскивая.
