В разреженном воздухе витают зловоние грибов и тлетворный запах сырой глинистой земли, но мне они кажутся ароматами Элизиума. Везде царит спокойствие – ужасающее спокойствие, и напряженная тишина сулит знаменательные события и страшные вещи. Тот, кто сумел бы проникнуть в мое обиталище, обнаружил бы здесь своеобразный город потрескавшихся костей и разложившейся плоти. Их близость дарует моей душе экстатический холод, ускоряя течение крови в моих венах и заставляя трепетать мое слабеющее сердце в исступленном веселье… Ибо существование смерти – жизнь для меня!
Мое раннее детство было полно одной долгой, банальной и монотонной апатии. Я был аскетичным, хилым, до крайности бледным и склонным к погружению в продолжительные мрачные раздумья ребенком. Нормальные, здоровые сверстники всегда избегали меня. Они прозвали меня «старым» брюзгой, поскольку меня не влекли шумные примитивные игры, в которых у меня к тому же не было сил принимать участие, даже если бы я хотел.
Как и во всех маленьких городках, некоторые люди в Фенхэме отличались весьма ядовитым языком. Их вредоносные измышления довели мой летаргический темперамент до состояния какой-то отвратительной извращенности; сравнивая меня с моими родителями и отмечая огромную разницу, они качали головами в зловещем сомнении. Некоторые из наиболее суеверных людей открыто указывали на меня как на «подкидыша», в то время как другие, кое-что знавшие о моих предках, обращали внимание на расплывчатые и туманные слухи о демоническом существе, сожженном в пламени костра некромантом.
Возможно, живи я в крупном городе, где у меня имелось бы больше возможностей завести друзей, эта ранняя тенденция к изоляции прошла бы. Достигнув юношеского возраста, я стал еще более мрачным, тоскливым и апатичным. Моя жизнь была лишена побудительных мотивов. Казалось, что я заключен в тюрьму своих ощущений, сковавших мое развитие и препятствующих моей деятельности, и это наполняло меня неизъяснимой неудовлетворенностью.
В шестнадцать лет я впервые пришел на похороны. Погребение в Фенхэме было событием важнейшего общественного значения, так как наш городок славился долгожительством своих обитателей. Когда вдобавок покойником была хорошо известная персона, а именно – один из моих дедов, можно было не сомневаться в том, что весь город соберется, чтобы отдать дань уважения его памяти. Но я не испытывал к предстоящей церемонии даже мимолетного интереса. Любое явление, которое лишь начинало меня выводить из моего обыкновенного инертного состояния, представляло угрозу физического и умственного беспокойства.
Поддавшись давлению родителей, пытавшихся убедить меня путем едких замечаний по поводу моего недостаточного сыновнего почтения, я согласился сопровождать их. В похоронах моего деда не было ничего, что выходило бы за рамки обычного, кроме внушительного количества принесенных цветов; но именно они, насколько я помню, стали моими проводниками в торжественных ритуалах во время этого события. Нечто в темных покрывалах, обтягивающих овальный гроб на его пути в мир тени, наряду с бесформенными кучами венков и демонстрацией скорби на лицах некоторых из религиозных горожан, захватило мое внимание, рассеяв прежнюю апатию. Высказав про себя короткие слова благодарности матери, я последовал за процессией вплоть до склепа, где лежали тела других моих предков.
Прежде всего, это место было богато видами
