- Возможно. Но когда тебе хорошо, плохо мне. Так уж получилось. Кому-то из нас
придется потесниться. Я думаю, что тебе.
- Но я вас даже не знаю!
- Это не важно. Я ненавижу тебя, девчонка. Я жутко тебя ненавижу. Я не могу видеть, как
ты ходишь по земле и дышишь этим воздухом. Мне плохо от этого! Не лучше, чем тебе
сейчас. Никто этого даже понять не может! Никто! Но это так. Я задыхаюсь от боли! У меня
разрывается грудь! У меня трещит голова, у меня трясутся руки, у меня мутнеет разум... И у
меня только одно средство избавиться от этого кошмара - убить тебя, дрянь. Убить!
Сольвейг подумала, что перед ней сумасшедшая. Психически больная и измученная
своей болезнью женщина. И еще она подумала, что надо было слушаться маму. Ох, как надо
было! А теперь уж, наверное, поздно.
- Вам это только кажется, - сказала она, покрываясь потом от усилия говорить внятно и
твердо, - мы даже не знакомы с вами. Слышите? Это все неправда. Я ни чем перед вами не
виновата!
- Всем! Всем ты передо мной виновата! Уже тем, что ты есть!
- Тогда... тогда вы меня с кем-то путаете. Послушайте... я вас не знаю. И вы меня тоже. Я
совсем не та, кого вы ненавидите. Я Сольвейг Оорл, дочь земного полпреда.
Сольвейг думала, что это как-то отрезвит безумную женщину, но та даже не вздрогнула,
только злобно сверкнула глазами.
- Я тоже.
- Вы?!
- Что вытаращилась? Или ты этого не знала? Я его дочь! Первая и единственная! Я! Я! Я!
Он мой!
- Папа?
- Не смей называть его папой, дура! Он мой, а не твой! Ольгерд Оорл мой! Понятно?
- Как же мне его называть, если он мой папа?
- Заткнись!
Эта странная женщина не хотела признавать очевидного. Она явно была больна.
Кажется, Сольвейг слышала о ней, но сейчас, в таком жутком состоянии, измученная и
перепуганная насмерть, не могла вспомнить подробностей. Была у Ольгерда когда-то дочь по
- 543 -
имени Одиль. Потом оказалось, что она кто-то еще, какая-то их родственница, которая всех
убивает.
Эта жуткая родственница подошла к ней вплотную, вцепилась ей в шею и стала душить.
- Заткнись! Заткнись навсегда! Он мой отец, мой отец, мой... понятно, дрянь? Понятно
тебе? Знаешь ты, как мне больно!? Что я могу сделать, если мне так больно?! Он никогда
меня не любил! Никогда! Он всегда меня отталкивал! Он любил всех, кроме меня! Тебе
никогда не понять, как это страшно...
Сольвейг ничего понимать не собиралась, тем более, чужих проблем. Она уже теряла
сознание. Кровь прихлынула к лицу, в голове зашумело. Хотелось воздуха, любого, самого
затхлого и пыльного! Хоть глоток, хоть еще на секунду. И это была единственная проблема,
которая ее сейчас волновала. Задыхаясь, она хрипела в агонии в каменных клешнях этой
дьяволицы и ничего уже не могла с этим поделать.
Тиски ослабли внезапно. Жадно заглатывая воздух, Сольвейг долго еще не могла ничего
видеть и слышать. В голове шумело. Перед глазами плыли огненные круги. Акула сидела в
углу на ящике и курила. Непонятно, о чем она думала, но лицо ее было совершенно жуткое.
- И что мне с тобой делать? - усмехнулась она.
- Воды... можно?
- Воды?
Акула тупо посмотрела на нее, потом медленно встала и приоткрыла дверь.
- Эй, кровососы! Воды принесите!
Пришел Кабан с кастрюлей, смутно представляя, зачем понадобилась вода.
- Напои девчонку.
Сольвейг пила прямо из кастрюли, грязной и ржавой. Глотать было больно, как будто в
горле что-то разрывалось. Остатки этот упырь плеснул ей в лицо.
- Идиот! - рявкнула на него Акула.
- Освежил. А то загнется раньше времени.
- Скорее, ты у меня загнешься!
- Ты что, очумела, Рыба?
- Не твое дело! Моя девка. Как решу, так и будет.
- Да ладно... - попятился Кабан, - сюсюкай тут с ней... только отпускать ее все равно
нельзя. Выдаст нас всех с потрохами папаше полпреду.
- Без тебя знаю. Проваливай!
Потом она еще долго сидела в углу и курила, уже не злая, приступ ярости у нее прошел,
но какая-то придавленная и раздосадованная. Сольвейг даже не замечала, как стекают по
лицу холодные, ржавые капли.
- Отпусти меня, Одиль. Я же твоя сестра. Я никому не скажу. Правда!
- Какая ты мне сестра, - криво усмехнулась та, - я все придумала. Это все - неправда.
Такая игра от скуки... Одиль - не дочь Ольгерда. А я - не Одиль. Я Сия Нрис. Мой отец -
Сиргилл Индендра. Мой настоящий отец. И он сейчас умирает в больнице. Он не в
состоянии даже пошевелиться! Вот в чем дело... Он спас целую планету, и никто, ни одна
сволочь не может ему помочь! В этом мире нет справедливости. Нет ни на грамм! Не я этот
паскудный мир придумала, но я живу по его законам... Я тебя все-таки убью, Солли. Я не
очень-то этого хочу, и мне от этого, как выясняется, не легче. Я убью тебя просто так. Потому
что так устроен мир.
И они обе измученно уставились друг на друга. В полной безысходности, потому что так
устроен мир. Сольвейг не могла понять, почему это происходит, почему всё роковым образом
сложилось именно так, что ей надо умереть? Она готова была расплакаться от отчаяния и
мысленно призывала прекрасную Ириду и самою Термиру себе на помощь. Неужели они
