Купила запонки, долго выбирала: «Ванюша, как?» – «Ничего особенного». С холодом и упрёком. Углы рта вниз: отрезал и замер в этом отрезе, мол, пусть до тебя дойдёт. И Вере кажется, что на вопрос: «Какая я тебе жена?» – он тоже ответит: «Ничего особенного»…
Но последняя капля – это когда Вера, не вытерпев, убегала на улицу, он, несмотря на всю заскорузлость, умудрялся крикнуть высоким голосом: «Шапку надень!»
А так даже и красив был. Глаза стальные, и такая же сталь в седеющих коротких волосах. При том что само лицо довольно мягкое – не иначе для отвода глаз.
Дядя Геня, и тот порезче лицом. Дядю Геню маленькая Наташа любила, он историко-филолог – и добрее, мягче отца. Много ей рассказывал о писателях и книгах. И тяга к слову от него. Папа, правда, тоже читал ей, и подарил книгу «Что окружает нас», и тоже много рассказывал. Но папа вгружал педагогически, а дядя Геня делился, не в силах удержать.
Вера почему-то считала отца неприспособленным к жизни, хотя, возможно, имела в виду неприспособляемость – тяжесть, упрямство. Строгость к себе, понятная для судьи, который вечно под упрёком в пристрастности.
На рабочем столе Ивана Ивановича лежали, «как блины» (Верино слово), судебные дела, и он, в силу ли тягучести или ещё чего-то, работал только с верхними, порой не занимаясь нижними настолько долго, что ползли слухи о взятках, которые он будто бы получает. Вера разложила их по годам – ранние наверх, а Иван Иваныч устроил скандал. Верочка плакала.
«Наверное, он меня и любит, иначе почему так держит, не отпускает? Не ради же приличия?..»
«Ваня, пожалей меня…»
«Ну я же тебе объяснял, как сделать, чтоб настроение улучшилось. Аввакума прочитала? Ты пойми, Вера, я с тобой сейчас говорю не как с женой, а как с человеком думающим».
Шумит ветер в кронах ивняков, чем ближе Оптина, тем сильнее сосёт под ложечкой. Самое важное, не
Далеко ли раскатился звенящий тот смех? Смеялись ли в ответ русалки? И… что сказал старец?
Сие остаётся неведомо, хотя сказал он, по-видимому, следующее: «Терпи, дщерь моя, иначе всё так и пойдёт, и даже дети не найдут далее броду».
После службы в Козельске в 1909 году Иван Иваныч был переведён в Малоярославец, где они с семьёй стали жить-поживать в доме Капустиных напротив Свято-Никольского XVI века монастыря.
С ними жила помощница Дуняша, она же Аннушка: ещё в Козельске пришла странница с дочкой, Вера их поселила, странница умерла, а Аннушка так и осталась.
Вскоре в доме наискосок поселился некто Николай Матвеевич Петров с женою Аделаидой и сыном Николаем. Николай Матвеич был канонический уездный доктор и страстный охотник, «а следовательно, хороший человек», свойский, крепкий и трудовой. По возрасту старше Ивана Иваныча на восемь лет и внешне ему антипод. Крепенький, росту совсем среднего. С тугим натянутым лицом. Очочки маленькие овальные. Глаза узкие – поджаты общей припухлостью лица, прямого, солдатского и будто с рождения загорелого.
Жили по-соседски, общались по-дружески, и однажды, когда Маша заболела, Николай Матвеевич зашёл к Вишняковым помочь по-докторски. Вера Николаевна стояла, держала на руках маленькую Машу-Наташу. Маша была уже увесистая, и Вера Николаевна собралась было сесть на стул, но Иван Иваныч не то решил его переставить, не то предложить Николаю Матвеевичу. В результате вышла несуразность – Верушок с Маней промахнулась и упала. На мгновение неуклюже замерев на полу – со своей полнотой, плачущая…
Это произвело настолько сильное впечатление на Николая Матвеевича, что он ощутил к Верушку сильнейшую жалость, вскоре переросшую в желание её спасти. О том, как она несчастна, уже говорили в городе.
