Лето, берег, подруги… Компании. Тётя Надя, старшая сестра Веры, замужем за врачом Гурьяновым. Их сын Саша – красавец и краснобай, чубастый, рослый, тип лица широкий, скуластый… Смутно похож на шукшинского актёра Ванина, только ещё породистей и без узкоглазости. Комсомолец, с церквами борется. Ухаживает по-кузенски за Машей. «Куазинаж – опасное соседство», – как говаривал Верушок.
Вечера, костёр. Рыбалка на удочку. Любимая рыба жерех.
Маша приглядная, стройная, загорелая до черноты. На фоне выгоревших русых волос – чернота медная. Купальник сплошной, длинный, чёрный в жёлтую полосу. Отлично плавает. Выбрасывая руку длинно, и лицо на бок кладёт, будто осматривается.
Две косы большие, с кулак, тяжёлые. Русые… Пробор. Укладывает плотно, шпильками скрепляет, их в зубах держит. Косы, намотанные вокруг головы – как шапка, огромный колос, булка плетёная… И очень боится намочить. Кажется, волосы натянут все речные запахи, гарь пароходную, угольную, мазутную. Страшная история – девушка нырнула и волосами зацепилась за трос.
Да и плыть тяжело с намокшими косами…
Маша чуть подмочит волосы с затылка, они потемнеют. Сразу беспомощность, озабоченность в лице. Не в тросе дело, и не в мазуте… Нельзя мочить… Так и держит голову с косами, как кувшин, что пролить нельзя. Несёт сушь по Волге – чтоб не отволгла…
Спор на переплытие Волги. Переплыву! Куда там! Поспорим? Поспорим. На что уж спорили – уж не на поцелуй ли Сашке Гурьянову? Или ещё Вадим этот… Нет. Больно внимательный. Поспорили и поплыла. Сажёнками. И Сашка на лодке рядом с кем-то из компании.
Обязательно какой-нибудь пароходишко дымит наперерез. А в лодке две Гали сидят – Молокова и Целевич… Сашка им что-то говорит, и они хохочут… А она плывёт. Устаёт, конечно, но лёгкие сильные… И руки лёгкие… И чувство – летящее, будто русалка крылатая, и тело для полёта в воде этой, плотной, тягучей… Доплыла, вышла на берег. Чуть пошатываясь. Сердечко совсем рядом на разные лады постукивает. А снесло сильно, и место неудачное, коряги какие-то гнилушки, трава растёт из воды мелкая, болотная. Но душа ликует! Переплыла.
Из лодки:
– Ну как? Как?
Улыбается независимо:
– Хорошо.
Маша уже привыкла бороздить Волгу размашистыми своими сажёнками. Руки работали слаженно и споро и своей мерностью, кольцевой осыпью бисерных брызг напоминали колёса проходящих пароходов.
Поплыла раз одна, уже для себя – вдаль, вперёд… Когда далеко плывёшь – будто другая жизнь начинается, другие законы, другое зрение.
Жарко было, и на берегу мужик возился с телегой – лежало колесо, и он снимал обод: подломались спицы-балясины… А сам похож на юродивого с картины Сурикова «Боярыня Морозова», который справа сидит, крестит – лысый, курносый. Только у этого борода больше и черней. Мужичок, поставив колесо на обод и сидя на коленях, рассматривал внимательно подломанные спицы, и покатывал, покручивал, как штурвал… И жара, густая, тяжёлая. Дёгтем пахнет из ведёрка на траве… И ядро в голове наливается. И вьющиеся мухи… Смыть, окунуться в прохладную Волгу…
Маша спустилась к воде, скинула сарафан и поплыла, разлётно замахивая руки, выбрасывая так, что бросок дорасправлял кисть, и кончик ладони – как с грузиком. И холодок подмокающих волос. И неровная граница воды. Глаза огромные, серые, чуть в зелень. Пласт совсем у глаз, стекло жидкое зелёное. Того гляди перельёт, сердце стопит…
Вниз пыхтит колёсный буксир «Самара» с баржами, красная ватерлиния, чёрный корпус, белый фальшборт, коричневая деревянная рубка. Чёрная труба. Дым заваливает вперёд по ходу состава, и он будто обгоняет судно, нависает, медленно и рвано клубясь. Белое месиво пены в колесе… Сзади друг за другом в кильватер две баржи, деревянные. Снизу всё это – и ватерлиния, и корпус – не видно подробно, всё будто сплющенное, ужатое, да ещё и дыхание, работа…
Маша плыла. Вот пароход ближе – нечто плоское в уровень с водой, с зелёным ковром-стеклом, разрезанной бутылкой, качающейся у глаз… Все силы на дыхание – и зрение пригасает, и слух притихает, только гребок правой, гребок левой… и волосы! Волосы не мочить! Утопят!
Вот он, буксир, уже почти напротив: и нелепость! Приходится пропустить, чуть сбавить размах сажёнок… почти остановиться. Нет ничего глупее и нелепее, чем пропускать пароход! Это не телегу пропустить на дороге – это вода! Текучая, живая… С глыбью, с налимами, сосущими утопленников… И назад не повернуть – волжские девчонки назад не поворачивают! Да и не в этом дело – стоять нельзя. Ногами воду не наперебираешь – они вниз тянут… Трата сил. Повернуть можно назад, конечно… Но это не про Машу.
Ползёт буксир, кто-то колотит кувалдой на палубе, звук урывками доходит, шум пароходный, плеск колёсных плиц… Трос сходит плавно к воде… Баржа тащится…
«Успею! Между буксиром и баржой – так ещё никто не проплывал!»
