С 1921 года жила Маша уже с мамой и отчимом на Волге.
Николай Матвеич много работал, уставал, но всегда находил время для охоты. Держал легавую породу собак, пойнтеров. Чарли – гончая, белая с рыжими пятнам, Ойла – шотландский сеттер, тёмно-рыжая. Охотился Николай Матвеич на болотную и боровую дичь. Ходил в кожаных бродовых сапогах до пахов, мазал их смесью дёгтя с рыбьим жиром. Сам пах этой смесью.
На той стороне Мера, Нёмда, Унжа… Такими туманами навеет, такими далями… болотами, заунывными криками кроншнепов… осенней далью… Прямо по Далю: «От Решмы до Кинешмы глазами докинешь ли?»
Приносил добытых вальдшнепов с тяги весной, осенью – дупелей и бекасов с болот. Рассказывал, как собака делает стойку. Поднимал согнутую руку и замирал – нюхтил, морща нос. Маша смеялась, рассказывала подругам. У косачей – клювы в бруснике, как в краске. Брусничное варенье ели с мясом и дичью. Красное мясо тетеревиное… Сам косач иссиня-чёрный, а тетёрка – пёстренькая, чтоб незаметной быть, чтоб тетеревят вывести… Пёстренькая, так хочется её прижать, поцеловать в холодный клювик… Когда у меня будут дети, я никогда не сделаю, как мама…
Лес Николай Матвеич знал и чувствовал – в непогоду костёр с одной спички разводил. Маше показывал: если спички сырые – надо о волосы потереть серной головкой. Смешно, но виду не подавала: то ли электричество какое-то натирал, то ли чесал в голове спичкой: разводить – не разводить. Показывал, как бересту расслаивать до розоватого тонкого слоя. Как лучины нащепить из полена. Для этого и нож был – большой и толстый, звался «косарь». За ножами следил. Ворчал на Машу, когда она по-бабьи точила на бруске кухонный ножик – то одной тёрла, то другой стороной: «Кто так точит?! Так курица клюв вытирает!» Показывал: смочив брусок водицей, тщательно выводил одну сторону, потом другую. Ножи брали всё: и говяжьи жилы, и войлок, и кожу.
Честен был предельно. Бабы несут ему яйца, сметану – он не принимает, сердится. Они знают и оставляют в сенках потихоньку. Качает головой: «От ведь хитрые!»
Был диагност – по лицу болезнь определял. Курильщику говорил: «У тебя лёгкие зелёные», а так – был на все руки, а в конце концов ещё и патологоанатомом стал. Маша ходила на вскрытия – для образования.
Так и жили – Николай Матвеич, мама, Аннушка. Собаки. И корова, за которой ходила Аннушка. Какая-то неизменность, неизлечимость – уже и семнадцатый год прошёл, и восемнадцатый, а та же Аннушка, такая же корова…
Революция Маши особо и не коснулась, то ли настолько в себе да в семье была, то ли действительно только в учебнике истории всё, как по линейке. Или трёхлинейке… Ну да, в февральскую революция Вера Николавна выходила с малиновым бантом. И все события. Рядом не стреляли.
После революции в самой Калуге советская власть была вооружённым путём установлена. А в Малоярославце по решению уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов перешла в руки военно-революционного комитета. Позже съезд Советов упразднил ревком и избрал исполком Совета.
Всё постепенно – по югу бои идут, а по северу – где пошумней, где потише. А Волга течёт. И пароходы идут. И вода с колёс льётся, как с молотилки зерно, и с буксира трос к барже тянется – провисая, то чертя по воде, то вовсе утопая в ней.
И ели «фигаро» – блин резался пополам, в каждую половину клался творог, завёртывались и вертикально ставились в сотейник. Заливалось сметаной. Маша съедала блин, а начинку – самое вкусное, оставляла «на заедку». Николай Матвеич сидел рядом и, увидя остаток, сгрёб творожок и сказал: «Эх, Маруська, самого вкусного ты и не ешь!»
Конечно, и виду не подала – не огорчать же Николая Матвеевича. Помнила, наверно, как мама пирожки постряпала, а папа сказал: «Ничего особенного…», и историю, как наследник без обеда оставил дедушку-кадета. Пришёл на обед и, сев за стол, попробовал, чем кадетов кормят, да и съел всю порцию.
Судов на Волге много, рейды возле волжских городов буквально заполнены буксирами, баржами, баржонками, лодками.
Пароходы пассажирские длинные, как школьная линейка. На поворотах сильно кренятся, а на волне раскачиваются поперечной качкой. Вода лентами мотается на колесо, срывается банно, обильно. Руль торчит на поверхности, будто плавает. На корме шлюпка, висящая косо и картинно – впору приписка: «Темпера, масло. Порт Марселя, такой-то год». Трубы высоченные. Названия «Император Николай I», «Олег», «Странник», «Телеграф».
Ещё хороши буксиры – с серёдкой, раздутой, как жабры у ерша. Корпус длинно тянется к корме, буксирные арки – как поперечная насечка, брюшко рака. Труба обязательно с наклоном. И похожа на гильзу от Николай-Матвеечива ружья, только чёрная… И баржи с утюгообразными носами – есть деревянные, а есть металлические – для мазута. И ещё старинные, деревянные, называются «расшивы». Хорошее название.
