Бывает, горит в человеке тяга к куску жизни, делу, он и укладывается в это дело полностью – тень в тень. А бывает промежуточная душа, не умеет вникать в подробное, специальное. Нет увлечения, а вот «разговор про людей» всё и занимает, а ты по́дуру бежишь этого и недостаток видишь, слабость. Ведь нехорошо людей обсуждать. Тем более охотников хоть отбавляй. Чем пустей – тем слов больше, и слова – всё бесполезные. Но вдруг именно твоё слово и нужным окажется, и полезным? Вот есть перемывание костей… Для чего? Чтоб гордыню потешить – я-то лучше, а та вон дура… Но может, всё-таки есть законное, справедливое перемывание? И не такое постыдное, раз с единственным собеседником – с самим собой. Да и кости-то – можно
Стихи, которые я пишу, – очень плохие, но я думаю, это только разгон. Когда пишу, такой подъём испытываю, и такое волнение, что жить хочется немыслимо и что-то создавать. Но контраст между этим подъёмом и стихами – беспощадный. И выходит, состояние ценней итога. Но раз душа рвётся, то может где-то во Вселенной существует моё прекрасное стихотворение, к которому я не пробилась?!
И сколько таких не пробившихся, каждый вечер сидящих за белым листом бумаги… И что? Из-за этого они не настоящие поэты? Не настоящие писатели? Ещё замечала: если утром перечитать и понравится, то получилось. Но чаще… лучше не смотреть. Казалось: как просто – передать в размер, в рифму какое-то ощущение, состояние… Но почему же прекрасные слова, когда я их соберу, – такие противные? «Хочу музыки, дикой и страстной!» Какая пошлость!
Пока я ничего не могу, но сидит во мне эта писательская жилка, и как только я призналась себе в этом – легко стало. Значит всё верно.
…Написать про девушку с Волги, которая уезжает в Москву учиться! Прочитала объявление в газете и едет поступать на литературные курсы. И весна, и прошёл лёд по Волге, обязательно, что прошёл лёд. В ледоходе есть что-то необыкновенное важное, не могу объяснить, но понимаю очень хорошо. И раз в году можно всё бросить и бежать на берег. И так хочется о Волге рассказать. Что на солнце льдины слепяще белые и вода синяя, а к вечеру в прозелень. Хорошее слово – прозелень… А в туман мутная сизая. «Волглая Волга» – хорошо же? Сейчас так пишут… Почему-то представляю всё хорошо, а когда пытаюсь написать «художественно», так убого всё и беспомощно. А льдины всё реже идут, и среди них несёт брёвна, и мужики с баграми ловят их, собирают у берега – на дрова. И вода – открытая, гладкая и хочется по ней куда-то плыть, плыть вдоль этих льдов… Плыть вдаль! Как здорово придумала – «плыть вдоль льдов вдаль»! «Ль»! И уже зазеленели леса, и первые пароходы пошли… И вот – (как неизбежен этот день!) – она, Маша-Наташа, стоит в вагоне у окна – а подруги на перроне, и паровоз гудит, и поезд трогается, и они машут… И чертят пальчиком по воздуху: «Пиши! Пиши!» И оно так трогательно, так прекрасно это «пиши». И так огромно! «Пиши», – это же про всё – и про письма, и про стихи, рассказы. Пиши, Маша!
На перроне стояли бабушка Вера с Николаем Матвеевичем, Нина и две Гали… Галя Молокова вытирала глаза.
К Москве Маша спокойно относится, без противопоставления и без ослепления, в котором меркнет место, где до этого жил: вот я тут из «городишки какого-то» и тут (ах!) в столицу. Нет – городишко ничуть не хуже, да и Москва не чужая, и мама здесь жила, и тётка. Всё моё.
Маруся едет к тёте Люсе, у которой мама останавливалась. Её муж Алексей Ульянович теперь советский генерал – говорят, ради семьи, ради уклада… Получил часть особняка на Ленинградском, принадлежавшего бывшему хозяину Бегов. В доме компания, двоюродные сёстры с братом-кавалеристом, гитара-семиструнка, комариный звук настраиваемой струны.
Позже Иванов умер от тифа, и тётю Люсю с детьми выселили. Тиф подхватил в войсках, когда ездил с проверкой – был военный инспектор Московского и Ленинградского округов.
В Москве поначалу работал институт литературы, устроенный Брюсовым, но в 1924 году Брюсов умер, и институт существовать перестал. Вскоре открылись Высшие литературные курсы при московском профсоюзе образования. Назывались ВГЛК Профобра. Их в 1929 году закрыли из-за самоубийства одной из слушательниц.
Маруся поступила на подготовительные курсы. Для лекций снимали помещения по разным школам во вторые смены, лекции читала серьёзнейшая профессура, и курсы были платными. Слушатели разношёрстные: кого только не было, включая «нэпманов». Конечно, компании и дым коромыслом…
