Я читал в союзе 21-го, как полагалось по регламенту, 25 минут, говорят, читал хуже, чем всегда, – признаюсь – с большим успехом. Читали нас четверо, обо мне говорили больше, чем о других, почти только обо мне. Ну вот.
Читал я 15–16 стихотворений, как тебе переслать – не знаю, придется переписывать, а мне лень. Детусь мой, как твои дела? Деньги мы получили как раз вовремя, 22-го, кажется, – или 21-го?
В Кинешме мы пробудем до 5–6–7 января, у Маруси начинаются зачёты за полугодие к этому времени. Сейчас очень неудобно писать, – толчёт вагон, несмотря на то, что поезд ползёт как черепаха. Через 2 часа приедем…
Детинька моя, пиши чаще. Кинешма, Иваново-Вознесенской губернии, Комсомольская ул.; д. 4, квартира врача Петрова, мне, – запечатанные письма.
Целую тебя, всех. Твой А.
Маруся целует».
Приехали в апреле, Волга шла уже, весна холодная, первые дни отъедались, особенно Асик. Сметана, молоко, творог, блинчики, бабушки-Верины пирожки с яйцом и луком, щавелевый суп с яйцом, разрезанным пополам… И любимые Машины зразы – с гречкой и яйцом… Чай с молоком и в нём лист чёрной смородины – клубящееся молоко и дымная зелень листа восхищали Асика! Просил наливать в стакан. И, казалось бы, обеденный стол – главное место. Но нет: главной точкой, вокруг которой вился Асик, был чулан, где висел окорок, от которого молодые отрезали и отрезали ломоть за ломтём, и он начал гранёно худеть, с провалом в серёдке, где проглянула кость.
Писал, не переставая, письма:
«(25 апр. 1928) Милая мамочка!
Только что получил твоё письмо, – ты напрасно волнуешься о моём здоровье, напрасно выслала так много денег, – напрасно думаешь, что в Кинешме холодно. В Москве выпал снег на аршин, а здесь очень тепло, 18 на солнце, хотя Волга ото льда ещё не освободилась. Кинешма этакий маленький городок на 25 000, значит в 3–4 раза меньше Елисаветграда, но раз в 10 хуже. Улицы не вымощены, калоши (у меня есть калоши! – я купил их здесь) тонут. Есть театр и 2 кинематографа. Марусю, у родителей которой я живу, – я очень люблю.
В Кинешме же совсем весна, тепло, сегодня было 18, правда, по С, таким образом твои опасения насчёт погоды, как и насчёт моего здоровья, не оправдались, – тепло, и я здоров.
Маруся не может тебе послать своей мордочки потому, что у неё сейчас нет, она снимется в Москве и вышлет.
Нового больше ничего, я поправляюсь и целую.
Спасибо за фиалки.
Ася».
Ася был жёлтый. Однажды в Москве ему стало так плохо, что он начал стонать, пришла соседка и принесла ему на блюдце солёный огурец, думала, что он с похмелья: «Гражданин, а гражданин, огурца хотите?»
В Кинешме соседка выговаривала Вере Николаевне: «Вы порядочная женщина, а выдали свою дочь за китайца».
Состояние Аси было и впрямь неважным после двух смертей – гибели старшего брата, а вскоре и отца, не пережившего горя. Старший брат Валя убежал из дома на Гражданскую войну и погиб, защищая с пулемётом железнодорожный разъезд от банды атамана Григорьева. Парень был лихой. Состоял в анархистах. Имел два пистолета. В «Окаянных днях» Бунин пишет, что ему попалась на глаза газета «Одесский набат», где была опубликована просьба сообщить об участи пропавших «боевых товарищей». Бунин с понятной желчью перепутал-переделал имена: мол, сообщите об участи «Вали Злого, Миши Мрачного, Фурманчика и Муравчика». На самом деле Злой было прозвище Валиного товарища.
