Переживания за близких, анемия от голодухи в Москве… Поэтому едва попал он в лапы Николая Матвеевича, как тот за него взялся по всем фронтам и даже колол мышьяк от анемии.
Оклемались и отъелись. Бледная Маруся почти сразу вернула загар, будто кожа только и ждала волжского солнышка. И снова лицо стало густо-смуглое, а волосы ещё ярче горели светящейся белизной.
При всей свой основательности Николай Матвеич то уезжал по деревням к больным, то на охоту и, как нередко бывает у таких людей, не всегда успевал уследить за всем, что требует дом. Хотя и здесь старался и, бывало, возмущался: «Верушок, ну кто так топит! Забивай полностью, чтоб комар не подлез! А то положат три полена и сидят довольные!» И, как всегда, именно с печкой нелады и случились, хотя Вера и Аннушка говорили, что топку надо давно перебрать, а Николай Матвеич печника всё не вызовет, потому что зовёт какого-то особого. Почему же, хозяйственный, сам-то не перебрал? А потому что руки берёг: печные работы для хирурга как наждачка. Раствор с шершавинкой песочка, кирпичи, после пальцы как полысевшие. Со стороны покажется: со сработанной кожей, может, и, наоборот, чувствительней… Нет, оказывается.
Едва Николай Матвеич уехал за Волгу, вывалилось несколько кирпичей. Плита косо просела. Ася взялся помочь и, невзирая на предложения Аннушки «подсунуть тута и подмазать тама», разобрал топку полностью, сложил кирпич стопками и некоторое время сидел – смотрел… на кирпичи с чёрной копотью, на лохматый от сажи испод плиты… Пил воду из кружки. Пролил несколько капель на закопчённый кирпич, смотрел, как серебряно-инородно сидит на саже водяная капля.
Аннушка разворчалась, что печь развалил, «всё теперь». Маруся расстроилась. Ася посидел-посидел, допил водицу, встал, нашёл в сарае кельмочку, мастерок… Потом пошёл куда-то с лопатой и ведром, накопал глины, и к вечеру плита топилась. То, что литьё старое, кирпич разный, но всё скреплено свежей глиной, вылезшей из швов, давало какой-то общий слад, гляделось крепче нового.
Печка уже топилась, пламя оранжевым контуром глядело в зазорчик поведённой дверцы со старинным тиснением «Ростовъ». Николай Матвеич зашёл, невысокий, туголицый, в круглых очочках, и с удивлением увидел топящуюся печь с кастрюлей на плите: «Вот тебе и больной. Не зря мышьяк колол!»
Вышло, Николай Матвеич-то и опарафинился, потому что хоть и ворчал, что поленья не так пихают, а Асик взял да и починил печку. А Аннушка повернула, что он и развалил, толкает «туды дуром, какая кладка выдюжит!»
Печка вскоре уже и не понадобилась, настало лето, жара и долгожданная
Пески, крики чаек, такие отстранённые и назойливые – где-то рядом в болотине птенцы… Зуёк с чёрной манишкой свистит, кланяется… Чёрная коряга с сучками – то ли рога, то ли ноги, на них и стоит, ими и зацепилась за песчаное дно. На сучке крачка – абсолютно горизонтально, параллельно речной глади, береговой линии, такая же сизая, слоёная – стремительная копия простора, речной продольности.
Река плоско от ног лежит. Отошло всё куда-то, приглохло – и Москва с её шумом, и учёба, и дорога… Только вода у ступней, крики чаек и белёсое небо с многоярусными кучкастыми облачками. Шарами мороженого…
Как же к главному-то перейти? К самой загвоздке, неудобству? Что Асик, печник на все руки, не умеет плавать. До сих пор.
– Даже по-собачьи? – еле сдерживая смешок, спрашивает Маруся.
– И по-собачьи не умею, – немножко подрагивая голосом, говорит Асик. Стоит – с неожиданно крепким торсом наряду с худобой. Плечи, руки, как витые… Грудные мышцы сбитые. Между грудной мышцей и плечом ложбинка, выемка. Когда спят, Маруся кладёт в неё голову, ищет удобное положение, притирается виском. Покорно, по-детски прикрывает глаза. Принимает силу. Ещё немного доберёт – и заплачет.
Крачка необыкновенно протяжно и одновременно скрипуче вскрикивает.
Маруся вдруг забыла про мужа. Подошла к Волге, присела на колено, что-то пошептав, умылась ладошкой, вдруг быстро встала и побежала по мелководью, а потом, как чалку, закинув руку с острой ладонью, бросилась в Волгу и поплыла, тягуче выгребая и чуть поворачивая голову, туманно отфыркиваясь, осматриваясь вправо-влево, вправо-влево. Сливаясь с волжской водой и зная, что Асик смотрит на неё во все глаза.
Удалясь, перешла на какой-то уже полукроль: руки – как лопасти одного весла – колёсно сливаются в круг. Асик в длинных купальных трусах смотрел на неё, сщурившись, а потом стал медленно и долго заходить в воду. Маруся специально выбрала место поположе. Когда подплывала, брасово (без брызг!) работая руками, Асик крикнул неестественно громко и протяжно: «Маруся, не брызгайся!», так что крачка тоже крикнула и сорвалась с коряги…
