На Волге рожали в 1932 году первого ребёнка, мальчика. Николай Матвеич с Верой Николавной жили уже на той стороне, в Завражье, напротив Юрьевца, это ниже Кинешмы по течению Волги. Молодые уехали в Москву, но чем ближе к родам, тем чаще Вера Николаевна писала и со всей патетикой умоляла приехать рожать на Волгу, к Николаю Матвеевичу. «Он врач, он всё умеет, всё чувствует, а я уж окружу заботой». Решили ехать, несмотря на то что с каждым днём приближался поход Волги, а Завражье – та сторона. Ехали почти сутки из Москвы на поезде. Потом на лошади сначала до Юрьевца, потом через Волгу.
Первый вопрос к извозчикам: «Не пошла ли Волга?» Один, весело окая: «Да уж полным ходом идёт!» «Да не пошла», – окая отвечал мужичок. «Куды ехать?» – спрашивал с оскорбительным спокойствием, равнодушием, которое лишь добавляло тревоги. Выехали из Кинешмы поздно. Дорога с ночи проколевшая, матово снежная, как ножами изрезанная полозьями розвальней. К обеду отошла, копыта со шлёпким шорохом месили снежную кашу с навозной желтинкой. Сидели на сене, рядом узел с вещами, Маруся то лежала головой на Асике – то на бёдрах, то на груди. Когда становилось трудно, садилась. Живот мешал. Морщилась на ухабах. Пыталась напряжением нутра, сжатием поймать кочку и ямку… «Ножкой ударил», – сказала Асику, беспомощно улыбнувшись. Лицо осунувшееся, черты обострились, как-то увеличились синячки под глазами.
Волжские яры уже вытаяли, на верхах полей проплешины. Но снега ещё много. Хотя уже тает, тает… И всё плавится, расползается… И живот – вот-вот воды отойдут. И матушка Волга на сносях. Собраться, не думать обо всём сразу. Как Господь Бог управит… Ася волнуется больше Маруси. Сплошные «а вдруг»… А вдруг Волгу толканёт, когда переезжаем, ведь именно всегда так, «я ведь самый невезучий»?! А вдруг раньше времени ребёнок пойдёт, сорвётся с точки недвижности?
Маруся-то в себя, в глубь смотрит, в утробу судьбы… Что трусца рыжей кобылы по сравнению с тектоникой чрева? Хоть женского, хоть речного… Хотя две тектоники – чересчур на одну голову… И хоть Асик рядом, я-то один на один с животом этим… Одна на один… При животе. Точнее, он при мне. Как на астраханской бахче арбуз. Будь как будет.
Ждали, пока лошадь накормят на постоялом дворе. Нет хуже, чем ждать да догонять. Бродили туда-сюда по сумеркам. Одна радость, облачка полдневные, напаренные солнышком, разошлись – и небо ясное, на холод. Хрускоток под ногами, внутри снега мокро, а сверху корочка. Понятно, что не остановит, если Волгу толкнёт, но всё равно вроде как крепит. «Ну, как ты?» – «Ну, ничего!» Ещё и толкнула Асю локтем весело. Двинулись. Раздался со стороны Волги раскатистый хлопок, Ася вопросительно глянул на Марусю. «Лёд на Волге». – «Что, пошла?» – «Да нет, стреляет».
Что приехали в Юрьевец ночью, даже лучше: не видно ни заберег в Волге, ни то, как подняло матушку. Дорога проколела каменно, розвальни заносит задком. Ещё днём в Волгу ручьи бежали и, где глина, в заберегу коричневый поток вливался. А сейчас ночь, звёздочки, но уже не зимние, а со смазочкой, с оттайкой. Юрьевец в огнях, а после огней отшатнулся город, ушёл, едва начавшись. И вот тёмный провал реки. Ну, с Богом! Волга кромешно приняла, пыхнула простором, тьмой, аж замутило, когда вниз покатились, обрушились, съехали на лёд.
С вечера никто шибко не ездил. Резачок полозьев нежно, с хрустом понёсся… В забереге корочку прорезало, захлюпало, и брызгочка волжская лицо окропила… Ася морщится… Маруся было улыбнулась и вдруг глаза прикрыла… Слёзы…
Уже серёдка Волги… И еле-еле на просторе забрезжило… Небушко с розовым пятнышком, полосочкой. Серёдка Волги, как твердь, как плита сизая, стоит по-зимнему незыблемо. И звёздочки догорают.
